Пришла весна, бурная, солнечная башкирская весна. На улицах стоял шум от бегущих вниз потоков. Был день Первого мая. Первый военный май… Гуля прибежала домой. Она была одета по-военному, в длинной шинели, подпоясанной ремнем. Она давно уже работала в штабе дивизии, и мать не удивилась, когда увидела ее в военной форме.
– Что так рано? – спросила она.
– Мама, – сказала Гуля чуть дрогнувшим голосом, – я пришла попрощаться. Я еду на фронт.
– Неужели тебя мобилизовали? Ведь у тебя ребенок…
– Я еду добровольно, мама. Я не могу иначе. О Ежике ты позаботишься лучше меня. Прости, что я оставляю тебе эту заботу.
Мать молча смотрела на Гулю, словно не понимая ее слов. Потом спросила тихо, даже не пытаясь спорить:
– Когда же ты едешь?
– Эшелон отправляется через полтора часа. Но в штабе нужно быть еще раньше.
И, стараясь говорить как можно веселее, она прибавила:
– Испеки мне, мамочка, на дорогу оладушек!
Потом она подошла к плетеной кроватке. Ежик уже не спал, а стоял во весь рост, держась за спинку кровати, и топтал одной ногой подушку.
– Мама! – сказал он баском и весь потянулся к Гуле.
Всего только третий или четвертый раз в своей жизни произнес он это слово «мама».
Гуля почувствовала, что еще немного, и слезы потекут у нее из глаз. Молча взяла она Ежика на руки и села с ним к окну.
Пока мать собирала ее в дорогу, она держала Ежика на коленях и долго смотрела на него. Ежик хмурил белые брови, трогал звездочку на маминой пилотке и что-то говорил на своем собственном, непонятном языке. А Гуля старалась получше запомнить его ручки с крохотными ноготками, круглый выпуклый лобик, затылочек со светлыми нежными волосиками.
Вот они, последние минуты дома…
Снова и снова вставало перед глазами то утро, когда она подошла к дверям белокаменного двухэтажного здания. Там помещался штаб только что сформированной 214-й стрелковой дивизии.
Совсем еще недавно в этом самом доме была школа. В классах шли уроки, на переменах в широких коридорах стоял веселый разноголосый гул…
Неожиданно Гуля увидела того, кого поджидала: командира дивизии генерала Бирюкова. Он выходил из машины. Это был красивый, плотный человек лет сорока. Гуля уже несколько раз видела его на концертах агитбригады. Ей запомнилось, с каким вниманием он слушал ее, когда она, выступая в воинских частях, читала стихи или пела и как долго он потом ей аплодировал.
– Товарищ генерал, – сказала Гуля, подойдя к нему у самых дверей штаба, – разрешите обратиться к вам с просьбой. – И, собравшись с духом, добавила: – Я хотела бы записаться добровольцем на фронт.
Генерал пристально на нее посмотрел.
– На фронт? – спросил он с удивлением. – Зачем? Здесь, в тылу, тоже нужны люди.
– Я знаю, – сказала Гуля твердо, – но я так решила.
Генерал пытливо посмотрел на нее.
– Что же мы стоим у дверей? – сказал он. – Зайдемте в штаб и там поговорим.
Они оба поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по школьному коридору. На дверях еще сохранились дощечки с надписью:
5-й класс «А», «Б», «В»…
Генерал открыл дверь с надписью: «Учительская».
Комната была уже почти пуста. Должно быть, ее только что освободили от школьной мебели и не успели обставить. Канцелярский стол, несколько стульев, телефон на столе – вот и все, что здесь было. Гуле представлялось, что она здесь увидит карты военных действий, но над столом висела только одна карта – Башкирии.
А с простенка между двумя широкими окнами смотрел на Гулю – как будто испытующе и пристально – Ленин…
Генерал пододвинул ей стул и спросил спокойно и участливо:
– Ну, зачем же вам, голубушка, обязательно на фронт?
– Я хочу отомстить, – сказала Гуля, стараясь говорить как можно тверже и короче. – За Киев, за погибшего мужа, за детей, которых расстреляли в Анапе, за все…
Генерал слушал ее с приветливым и дружелюбным вниманием. И Гуле на минуту представилось, какой он был в мирное время, еще совсем недавно. Неторопливый, очень спокойный, с тихим голосом, он, наверно, мог часами просиживать где-нибудь на берегу с удочкой…
«Такой простой, доступный человек – и командир дивизии, – мелькнуло у нее в голове. – И по всему видно – сердечный. Нет, не возьмет на фронт. Пожалеет…»
Командир молчал. Он колебался.
– Вы поймите, – сказал он наконец, – мы не можем брать людей со стороны. Не имеем права. Нам их дают военкоматы. По нарядам.
И, помолчав, он добавил:
– И ведь для службы в армии нужна специальность.
– У меня есть специальность! – подхватила Гуля. – Я медсестра. В госпитале работала… Товарищ генерал, я понимаю, что все это не так просто, понимаю, на что я иду. Но я не могу иначе! Поверьте мне – не могу!
И генерал поверил. Поверил, что это не легкомыслие юности, не минутный порыв, а продуманное и прочувствованное решение.
– Ну что с вами поделаешь! – чуть вздохнув, сказал он. – Идите в районный военкомат. Заявление подайте. Документы. А когда оформитесь, приходите ко мне еще раз…
…И вот все уже позади. Гулю зачислили в медико-санитарный батальон и к тому же приняли в агитбригаду политотдела дивизии как артистку. Она едет на фронт вместе с агитбригадой.
