Обыкновенные монстры полностью

Он нашел своего брата. Нашел в том, другом мире. Как и обещал другр. И теперь время уже не отмотать назад, воспоминания не забыть, придется жить с тем, что он увидел. Встреча ничего не решила и ничего не исправила. Бертольт трижды, три ночи подряд, приходил к нему по краю тьмы, призванный скорбью Джейкоба, – как рябь воздуха, как возникшая сама собой печаль. Брат выглядел все тем же мальчиком: он перестал расти, застыв в том самом возрасте, в котором умер, – с бледными нежными щеками, с потерявшими цвет русыми волосами. Увидев лицо, которое он так любил и которое не надеялся увидеть снова, Джейкоб разрыдался. Он просил, он умолял, рассказывал об их детстве в Вене, о монахинях в приюте, о фабрике, о днях, проведенных на улице. На третью ночь он тихим голосом рассказал брату о его собственной смерти, и Бертольт, казалось, на мгновение узнал его. Но понимание исчезло так же быстро, как и появилось, и брат продолжил просто стоять, глотая воздух и вытаращив пустые глаза.

Тогда другр сказал ему: «Он забыл тебя, уже слишком поздно. Теперь его не спасти».

Джейкоб дышал медленно, вспоминая. Отсюда, с реки, в сумерках виднелись дорога и мост. Он осмотрелся, так как ожидал погони, но ничего не увидел. Среди деревьев еще не нашли карету, мертвых лошадей и мертвого кучера. Его никто не преследовал.

Джейкоб вышел из реки; холодные мокрые брюки прилипли к ногам. На ветке куста висело его пальто. Он поднял лицо, услышав в голове знакомый голос: «Уже почти пора, Джейкоб. Ты готов?»

На илистом берегу сидел другр – звероподобный, дикий, не в том виде, в котором он впервые предстал перед ним. Теперь это была не бледная красивая женщина, а громадная лохматая клыкастая тварь. Она завороженно смотрела в воду на собственное отражение, а позади нее в низких зарослях стояли, притаившись, двое детей, которых она просила доставить к ней. Джейкоб ощущал ее нетерпение.

– Неужели нет другого способа? – тихо спросил он.

Она не ответила.

Детям было на вид лет тринадцать-четырнадцать – мальчик и девочка, возможно брат и сестра. Он перехватил их по пути в Карндейл. Конечно же, это были таланты, которых отправили на север из лондонского дома миссис Харрогейт, как раньше делал и он сам. Например, когда нашел ту японскую девочку с талантом пыли, Комако, и еще одну проказницу-невидимку. Вспомнив о них, он почувствовал слабый укол сожаления, грусти. Но потом это чувство прошло. Он специально решил не узнавать имена этих детей, не стал их расспрашивать. Он не хотел ничего выяснять о них. Он понимал, что должен испытывать отвращение, зная о том, что другр собирается с ними сделать. Но ничего не чувствовал. Дети казались ему будто бесплотными, нематериальными, словно через них, как свет, проходило время, будто они могли раствориться в любой момент. Действительно, он слишком долго пробыл в том, другом мире.

Теперь его сильнее тянуло к женщине-другру. Она стала частью его, как и он – ее. По крайней мере, так он это воспринимал. Он чувствовал все ее желания, ее страхи как свои собственные или почти так – будто они были темной стороной его стремлений. Например, он ощущал голод, который она испытывала, глядя на этих двух ребят, чувствуя их таланты. В этом мире она была слаба. Пока что слаба. Она поглотит этих двух детей. Опустошит их. А потом сделает то, к чему так стремится: ослабит защиту глифика в Карндейле, чтобы Джейкоб мог похитить мальчика.

– Ты уверен, что сможешь проникнуть внутрь?

– Я все устроил, – ответил он.

– Этот ребенок – всё, Джейкоб. Ты должен доставить его ко мне. И не должен меня подвести.

Джейкоб встретился с другром взглядом и кивнул.

Его, сияющего мальчика без имени. Ребенка, которого Генри Бергаст украл и теперь держит под замком в Карндейле, чтобы использовать, как Джейкоб опасался, в своих зловещих целях. Он не знал всего, на что способен этот мальчик, но ему было известно достаточно, чтобы он мог понять ужас его предстоящей жизни; и хотя Джейкоб не чувствовал ничего человеческого, в том числе и жалости, но он сопереживал этому малышу. Он держал его в руках, гладил по нежной щечке, ощущал свое с ним родство и даже некое подобие любви и думал: «Ты похож на меня. Мы одинаковы». И он пообещал мальчику, что тот не будет страдать в детстве, как страдал он сам.

Другр же ни о чем этом не догадывался. И потому Джейкоб боялся, что существо узнает о его намерениях, о его предательстве, боялся, что у него ничего не получится, и боялся последствий как для себя самого, так и для сияющего мальчика.

Ведь он вовсе не собирался приносить его этой твари. Он собирался увезти его далеко-далеко, туда, где никто не сможет причинить ему вреда – ни Бергаст, ни другр, ни кто-либо еще.

Небо потемнело. Час приближался. В сумерках другр повернулся к детям, в страхе прижавшимся друг к другу с ужасом в глазах. Они уже устали кричать, их голоса охрипли.