Кузнец наблюдал за приближением незнакомца с каким-то тревожным предчувствием, и, когда тот остановился, он встал и выпрямился. Было жарко, и кузнец закатал рукава, а его рубашка липла к груди. Его охватило глубокое, необъяснимое беспокойство.
Незнакомец остановился у входа, в дверном проеме, который, несмотря на дневной свет, был окутан мраком.
Кузнец привык, что к нему часто приходят попавшие в беду путники, но, когда гость так и не заговорил, он прочистил горло и спросил:
– Неприятности на дороге, мистер? Чем могу помочь?
Странный гость шевельнулся, поднял глаза, но не опустил с лица шарф, поверх которого кузнец разглядел два напоминающих маленькие угольки глаза, в них отражался огонь кузницы.
– Я ищу цирк Бичера и Фокса, – прошептал он.
– А, так ты из циркачей, – сказал кузнец, сглатывая застрявший в горле комок. – То-то я гляжу: на местных не похож. Разминулся со своими, да? Так они сейчас в Ремингтоне. В двух милях отсюда.
– Ремингтон, – прошептал незнакомец.
– Мимо не проедешь, дружище. Ты не пешком?
Незнакомец повернулся и посмотрел на подкованных лошадей кузнеца, переступавших с ноги на ногу в своих стойлах, а затем снова на кузнеца и начал палец за пальцем стягивать с рук черные перчатки.
– Нет, – тихо ответил он и, беззвучно шагнув вперед, закрыл за собой дверь.
В дни после отъезда Марлоу Бринт только спала, ела и работала. В душе ее царила пустота, как будто в жизни ничего больше не осталось. Дважды за вечер она выходила под свет софитов в шатре Фокса, полураздетая, с заплетенными в косу серебристыми волосами, с мерцающими в свете свечей татуировками, а вокруг мелькали уродливые лица. Исполнив свой номер, она затягивала бретельки платья и мощной походкой удалялась со сцены. В ее душе поселилась глубокая печаль, и она не покидала ее.
Однако Сон ушел. Уехал вместе с Марлоу в той старой телеге, которую вела наемная сыщица – та мрачная темноглазая женщина в кожаном плаще, воротник которого она подняла, чтобы защититься от холода. Теперь Бринт по нему уже почти скучала – по этому Сну, не говоря уже о человеке в черном плаще и с длинными бледными пальцами, с погруженным во тьму лицом. Почти скучала, потому что это была одна из тех вещей, которые напоминают человеку о том, что у него было раньше и что он боялся потерять.
Дневной свет уже угасал. Она работала в зверинце, разгребала стойла, таскала серые ведра с водой для мытья. Погонщик мулов, сгорбившись у своей скамьи с молотком и шилом, чинил упряжь – угрюмый, беззубый, потрепанный, как старая обувная кожа. Полжизни он провел в сточных канавах городов Аргентины и Боливии, названия которых Бринт даже не могла выговорить, и в его примитивности была какая-то ясность, делающая его присутствие терпимым. От стойл несло дымом, пропитавшим их предыдущей ночью. Комбинезон на погонщике свободно болтался, пока он раскачивался из стороны в сторону, беспрестанно ругаясь себе под нос, словно напевая какую-то странную мелодию. Он не адресовал свои слова чему-то конкретному, а бранился просто так, как будто это было самостоятельное, самоценное явление вроде молитвы или песни.
В то последнее утро Марлоу даже ничего ей не сказал. Ни словечка. В предрассветном полумраке, вдыхая запах влажной от росы травы, она, не касаясь мальчика, проводила его до самой телеги. Потом накинула на его плечи шаль и обняла, словно желая защитить. Она надеялась, что он что-нибудь скажет, пусть даже станет капризничать, пусть даже закричит, что он чертовски зол из-за всего этого. Но он просто уставился вниз, на свои ботинки. И выглядел таким маленьким. Для Бринт это было практически самое страшное – то, что он ничего не сказал, даже когда она, опустившись на колени прямо в холодную грязь, обняла его и попрощалась, а сыщица, закинув свой маленький сундучок в заднюю часть телеги, стояла в ожидании, стягивая зубами перчатки и гладя кобылу красными от холода руками. Марлоу забрался в телегу, сыщица щелкнула вожжами, и повозка, поскрипывая, выехала через мокрое поле на старую дорогу, ведущую на восток, к восходящему солнцу.
Она попыталась представить себе Марлоу счастливым в обществе этой женщины. Представить, как он смеется в ответ на какую-нибудь шутку, как сонно кутается в ее плащ у костра в придорожной канаве, но не смогла и только сильнее сжала глаза от отчаяния. Семья мальчика разыскивала его восемь лет. Разве это не проявление любви? Разве это ничего не значит?
«В любом случае, – повторяла она себе, – сейчас он в безопасности».
