Обжалованию подлежит полностью

— Я, понимаешь ли, связан «Стрелой». — Посмотрел на видавшие виды часы, полученные к концу войны от командования и с тех пор покидающие его запястье не только на ночь или при купанье, но всякий раз, как шел «мыться», готовя руки к очередной операции. — Впрочем, можно особенно не торопиться, — добавил, опускаясь на кем-то пододвинутый стул. — В гостинице я быстро управлюсь.

— В какой гостинице?

— Тут по соседству. «Москва».

— И мне туда же. То есть тоже к проспекту Маркса. Мне к метро, в Лужники.

— Отлично. Собирайся. Пошли.

Оба встали, не различая ни слова в гуле, заполнившем кабинет. На всех трех столах шел обмен телефонами и адресами. Бывший староста группы, он же нынешний директор крупного завода, протянул блокнот своему визави, опрокинув при этом полупустую бутылку. Голос Казиатко перекрыл все шумы:

— Ребята, не теряйте друг друга! Вторые пол века нам вряд ли отвалят.

Невзирая на интервал в полстолетия, детали минувшего настойчиво выплывали из забытья. «Ребята» попритихли, не препятствуя парочке выйти из «Арагви» вдвоем. Улица Горького приветствовала этих двоих праздничными огнями, колыханьем красных полотнищ. Сплошняком текли, заполняя и тротуары и мостовую, разодетые толпы. Толпа — это живой организм. Здесь и коляски с детьми, и группки танцующей молодежи, прихватившей портативные магнитофоны. Радиорупоры не скупятся на песни. За недавно родившейся льется та, что гремела в двадцатые годы, когда радио было еще в новинку. Полунину на какую-то долю секунды привиделись шеренги самозабвенно горланящих демонстрантов. Над ними, споря с алыми стягами, колыхалось чучело Чемберлена в черном цилиндре.

Внимание переключилось на яркие, окаймляющие тротуары скамейки — парад влюбленных! Парочки, парочки… На каждой скамье — они широки и без спинок — сидит молодежь в два ряда, один ряд в затылок другому. По двое, по двое… Иные в обнимку, иные украдкой целуются — такие уж пошли времена.

Самое время возникнуть трудному объяснению. Нет, нет, подбросить ей нейтральную тему:

— Напомню тебе, Корина, о твоей способности вносить оживление в каждый урок.

— Так уж и в каждый?

— Возьмем-ка обществоведение. Разбираем на занятиях приставку «анти». Сыплются примеры: антиобщественник, антирелигиозный, антисемит. Главные умники…

— В числе их Полунин?

— Не обязательно. Умники подкидывают Анти-Дюринга, антитезу. Самая милая из учениц (к чему это — «милая»!) обращается к преподавателю за разъяснением, из каких частиц составлена «антилопа». Огорошила человека.

— Я и сейчас не прочь узнать, откуда там «анти». Может быть, некто, ставший членкором, поможет мне разобраться? — На лице, вообще-то утратившем прежнюю притягательность, проступила улыбка, своей прелестью схожая с той, против которой в юности было немыслимо устоять. Превозмогая охватившее его замешательство, Полунин вернулся к спасительной теме:

— Запечатлелось, как проходили «Капитанскую дочку»?

Пришлось задержаться у Центрального телеграфа. Пробивающие себе дорогу гогочущие верзилы притиснули Корину вплотную к Полунину, тот взял ее под руку.

— «Капитанскую дочку» и теперешние проходят.

— Не проходят, а прорабатывают. Уж, конечно, без хохота…

— А мы хохотали?

— Ого! Даже мальчишки от смеха утирали глаза. Одна из наших красавиц, как всегда, сказанула… — Мало что вырвалось «милая», теперь уж «красавица». — На вопрос Семена Денисовича, почему Петруша Гринев, не успев появиться на свет, оказался в чине сержанта, ты, именно ты — кто же еще! — непререкаемо изрекла: «В старину был обычай присваивать при рождении дворянским сынкам звание брандмайоров».

— Так и сказала?

— Класс был в восторге: откуда взялось это бранд? Эти пожарные шланги? Не с того ли, что те младенцы, при всем своем высоком происхождении, усердно орошали пеленки?

Улыбка не осветила грустное худенькое лицо. Яков Арнольдович, обладая необходимейшим в его профессии навыком поднимать настроение, счел нужным как-то развеселить свою спутницу. Поймал за нитку бесхозный, упущенный кем-то воздушный шар, привязал его к пуговице Корининого жакета и вовремя себя осадил, не дал сорваться с языка «крутится-вертится шар голубой». Излишняя лирика. «Стебелек» и без того готовится перевести разговор на свое… Постараемся избежать!

— До сих пор не забыть тот забавный случай… Наркомпрос расщедрился и пополнил наш живой уголок семейством тритонов.

— Кто побессовестней, тот воспользовался моим свойством все принимать за чистую монету. Разыграли, уверили, будто это лилипутские крокодилы.

— Мы не со зла, ты пленяла своей доверчивостью… — Сказал и осекся. Корина высвободила руку, отстранилась, насколько позволил теснившийся рядом народ. Смягчая резкость внезапного жеста, указала на телеграф, на огромный глобус над входом:

— Колосья словно бы колышутся, осеняя его.

— Игра света, — подхватил ее спутник. — Кстати, здесь световое табло. Сверим часы.

— Ну как, есть время в запасе?

— Времени целый вагон.