Обжалованию подлежит полностью

— Не я, а мое парадное облачение. Простуды не будет, не волнуйтесь, мой друг.

Снова назвала его, казалось бы, окончательно позабытого, другом. Сильно ошеломило, прямо ожгло, когда телефонная трубка донесла до него единственный в мире голос. Этот удивительный голос с украинской милой певучестью попросил своего старого друга приехать на помощь, на срочную консультацию.

Примчался. Тот же певучий голос, стараясь звучать бесстрастно, выложил все. Станислав, так же пряча волнение, посоветовал (нет, пожалуй, потребовал, хотя требовать не умел) незамедлительно обратиться к Полунину. Сослался на мнение Петра, подал вроде как его завещание: чуть что, к Якову Арнольдовичу, он всем врачам врач.

Сумел убедить, заручился согласием, а позже уже со своего телефона дозвонился Полунину в Ленинград. Достал билет, помог уложиться. Случалось запутаться. То для поднятия настроения заверял, будто поездка займет всего день-другой; то в опровержение собственных слов советовал понабрать побольше вещей. Могут понадобиться. Так много? Зачем? Просто на всякий случай…

Оба не позволили себе уточнять, какой такой случай. Старались не обнаружить смятения. Перебрасывались словами о всяких пустяках, обходя, словно заминированный участок, вопрос, поднятый Оксаниной поликлиникой. Станислав счел крайне необходимым подыскать в ожидании поезда тему, далекую от хвороб. Лицо его приняло комичное выражение.

— Атмосферные осадки недисциплинированно себя повели. — Носовым платком стер с кошелки приставшую влагу. — Неисправно. Без всякого уважения к нашим прогнозам. — Осудил себя за вылетевшее слово «прогноз»: именно его с тревогой употребил Яков Арнольдович в их разговоре по междугородному телефону… Оксана охотно ухватилась за стороннюю тему.

— Еще раз втолкуйте мне, Станислав, каким ветром вас занесло в столь туманную специальность.

— Давно уже не туманная.

— Прошу извинить.

— А насчет ветра… Сами знаете, ведь я поплавок.

— Что-то не замечала в последние дни.

Снова насмешка. Тем лучше, тем лучше. Хотя, конечно, напрасно он как-то в Кирове проболтался, какую кличку заработал у матери за неспособность сопротивляться влиянию очередного дружка. Это запомнила, а Глеба выкинула из памяти. Странно. С таким, казалось, сочувствием выслушала его, Стася, рассказ о том, как тот умирал. Нервничает, вот и забывчива. Неужели начисто выкинула из головы ту встречу Нового года — провожали сорок пятый, встречали сорок шестой? Стась набирался храбрости в те минуты, когда Машеньку отлучали от елки и укладывали в постель. Дождался полутьмы и сунулся со своим предложением. Спасибо, нельзя было разглядеть, до чего бросило в краску, когда «невеста» обдала холодком. И быстро перевела разговор на ту же нейтральную тему. Опять же «каким ветром…». В ответ он повел речь о Глебе, о молоденьком лейтенанте, которого сгубила гангрена, антонов огонь. Он, Станислав, как мог облегчал Глебовы муки. Высвободится время в лаборатории, спешит к его койке. Хоть что-либо сделать, чем-то помочь. Тот, превозмогая боль, посвящал свою добровольную няньку в тонкости любимого дела, в секреты изобар и атмосферных фронтов. Невольно указал ему дорогу в синоптики. Какая самому предстоит участь, не ведал, позволял себе помечтать: «Осилим врага, подчистую разберемся в тайнах погоды». Насчет «подчистую» перехватил. Однажды в полубреду-полудреме затеял спор с неким гражданином Крыловым (как выяснилось, тот был прославленным русским кораблестроителем, математиком, знатоком еще каких-то наук). Расшумелся на всю палату: не совестно было академику в самый разгар революции (а тот тогда и не думал быть академиком) вводить в заблуждение массы! Ишь, ученый… Самовольно поделил на две группы все наблюдательные науки. В одной категории очутились точные, уважаемые — астрономия, физика, химия. Ко второй справедливо отнес белую и черную магию, астрологию, графологию, дурацкую хиромантию. Но при чем тут метеорология!

Правда, впоследствии — вот бы Глебу дожить! — академик Крылов незадолго до собственной смерти, кажется, в сорок пятом году, честно, во всеуслышание, не побоявшись перечеркнуть собственные суждения, объявил метеорологию полнокровной точной наукой.

Ребячье хныканье на соседней скамье не заглушило торжественно произнесенного:

— Глеба не стало, я принял у него эстафету. Коли нравится, можете величать меня поплавком.

— Не нравится, — устало улыбнулась Оксана. — К легковесным плавучим предметам не обращаются в горестный час. — Сникла. Расправила складки намокшего ярко-красного шелка. Занялась волосами, пытаясь восстановить почти исчезнувшие следы вчерашней укладки. — Слушайте, Стась… Могу я спросить, как там у вас сложилось… ну, я о семье.

— В семье нас двое. Я — отец-одиночка. Прошу разрешения не докладывать о бывшей жене.