«Держитесь, родные мои, мы тоже здесь не сдаемся. Развернули госпиталь на трех параллельных улицах. Заняли корпус бывшего санатория, используем школу. Поток раненых не убывает. Забираем одного за другим в сортировочную, торопимся обработать, отправить транспортабельных в тыл. Транспорта не хватает. Сам начальник становится на перекрестке дороги и заворачивает к нам пустые машины. На них не мешкая укладывают людей: транспорт задерживать не пристало — командирован за боеприпасами, но и раненых нельзя оставлять в самом пекле. Дороги ухабистые, машины попадаются всякие. Раненым на прощанье вводим морфий, чтобы уменьшить страдания от толчков. Бывают такие бураны, что сбивают с ног. Гул ветра смешивается с гулом моторов в небе, с треском зениток. Уже перестали отличать эти звуки один от другого».
Отец, не мысля о том, что жизнь его вскорости оборвется, с гордостью сообщал о себе:
«Набираюсь опыта с быстротой снаряда. Яков Арнольдович, вы знаете, ну Полунин, наш ведущий хирург…»
Этот Полунин фигурировал в каждом письме. Не ведали только, что будущее сулит ему быть не просто ведущим хирургом в одном из прифронтовых госпиталей, но и прославить советскую медицину. Знать не знали, какую сами испытают к нему благодарность.
«…Он надеется на меня, зауряд-врача, больше, чем на иных, кому война не оборвала учебу после третьего курса, не оставила без диплома. Очень мне Яков Арнольдович по нутру, да некогда переброситься словом, еле выкраиваем время для сна. А все же случалось делиться. Я ему, Ксаночка, немало из нашей жизни обрисовал, и попала твоя душа к нему под рентген, насквозь просветил. Ваша жена, сказал, из тех, кто радость и горе пьют полной чашей; у таких натур, сказал, все доверху, через край. И ведь действительно тебе свойственно — через край! Перестраивайся, моя дорогая, время суровое. Укрепляй в себе стойкость, терпение. Даешь обещание держаться, не унывать? Мало ли что…»
Это «что» в недобрый час нагрянуло, настигло семью. И прежде были случаи, когда отцу доводилось быть от гибели на волосок. Коли ты в непосредственной близости к передовой, жди беды каждый день, каждый час. На территорию госпиталя без стеснения залетали осколки. Чего там осколки!.. Однажды при мощном налете отец заканчивал обработку раненого, а ему на спину летит штукатурка и волной воздуха высаживает обе оконные рамы. Прикрывал собой раненого, пока вся перевязочная не превратилась в груду щебня и стекла. Зауряд-врача вместе с раненым еле извлекли из-под обломков. Оба остались живы. «Я заговоренный, — шутил отец в письмах, — со мной ничего не станется». Верил, что
Но вот после очередного обстрела к ним втащили нескольких пострадавших. Оксана про ту гибельную историю рассказала Маше, когда она уже пошла в школу. Среди принесенных, нуждавшихся в операции, оказалась одна женщина-врач, работавшая с отцом. Она не за ранение свое волновалась, а из-за того, что пропала ее гимнастерка. «В кармане на левой груди, — всхлипывала она, — письмо от сына, с номером его новой полевой почты». Она твердила: «Мне неважно, что там со мной, мне его адрес дороже».
Семье потом написали: «Ваш «заговоренный» кинулся искать ту ее гимнастерку. Кто знает, может даже нашел, но женщине адрес сына все равно не понадобился, — не более часа прожила. А любимый наш друг, наш товарищ, наш Петр Андреич Пылаев и часа не протянул. Смерть настигла его среди того хаоса, где он надеялся найти гимнастерку, куда его понесло по велению сердца. А сердце остановилось. Убит. И каждый из нас, кто останется жив, будет помнить и чтить его впредь на все времена».
Отцово письмо пришло в Киров с большим опозданием, отстало от похоронки это его наставительное письмо, где он просит укреплять в себе стойкость, терпение. Ждет ответа, ждет обещания достойно держаться.
Поздно было давать обещание — некому. Но выдержку, стойкость мать в его память железно блюла. И Маше с малолетства втолковывала: не распускайся!
Она и не распускается. Собрала листки, запечатлевшие почерк отца, положила на место. А ну веселей! Дочка увлечена передачей, за окошком иллюминация, в квартире уют, белоснежная скатерть, цветы. Под снимком отца, вокруг толстого справочника разбросано множество первомайских открыток. Рассматривай, читай — не секрет.
«Дорогая Оксаночка!» «Милая Ксана!» «Уважаемая Оксана Тарасовна!»
Глянцевитые, яркие. Пусть довольно шаблонные, повторяются — пусть! Все едино — поднятие тонуса. В пожеланиях, конечно, повторы: долгих лет, здоровья, успехов в работе. И — скажите на милость! — личного счастья. Это в мамины годы! Хотя кто их, теперешних пожилых, разберет…
