Где я? Это Верхний Египет? Тунисская глубинка? Нет! На самом деле, этот автомобиль, прорезывающий тунисскую равнину, одновременно отделяет Ассуан от Нила, ведущего к Элефантине,57 покачивающейся на его поверхности как гигантский ананас. Сегодня гранатовые деревья, банановые плантации, пальмовые рощи с силой наращивают стволы и листву, которая наматывается на колёса, крутящиеся, одновременно тормозящие и свободные, мчащиеся по бесконечной тунисской равнине, центробежно перемешивая её. Ветер, грубо дующий мне в лицо, плюётся визжащими протестами против наших запредельных скоростей. Жёлто-зелёные виноградники устремляются к изогнутой линии горизонта, кажется, что каждый из них покачивается на хребте тщеславного треугольника верблюда: он торжественно волочит позади небольшой плуг, похожий на сломанную игрушку. Сейчас он также описывает поднятой вверх мордой свод неба. Густые заросли, напоминающие спутанные заржавленные сетчатые клубки, защищают от посягательств ветра разбойников, грабителей, животных, хлипкие деревенские постройки с навесами для грязных буйволов, ослов, собак и кур, живущих в своём жирном илистом мире.
Вот, поднимаясь мало-помалу, равнина рождает перед нами Кайруан,58 белый, опоясанный извилистыми и подвижными кружевными стенами. Яйцевидные перпендикулярно рифлёные купола, похожие на белые сочные плоды, изящно чередуются с воинственными квадратными башнями минаретов, наводящими, скорее, на мысли о войне, а не о молитве. С их балкончиков город представляется мне бесконечным собранием пустых коробов и тяжёлых перевёрнутых крышек. Террасы из пыльного серебра. Синеватые дворы. Улочки цвета бархатистого индиго.
Преобладает открытая геометрия внутренностей пустыни, сплошь состоящих из кубов сфер треугольников конусов, образующих мочевой пузырь мышцы нервы. Вверху золотисто-зелёные искры венчают стены, стекающие, как кажется, вниз молочно-голубым потоком. Пылающая атмосфера плотно заполняет свинцом и горячей шерстью мои ноги и спину, пока я медленно следую в глубокую и извилистую печь крематория улочки. Впереди спутанный клубок чёрной ткани, наверное, женщина. В пыли, она бесшумно проходит мимо меня, мельком кинув взгляд сквозь узкую прорезь на своём покрывале.
Слева, театрально закутанные в грубые шерстяные одеяния, толпятся арабы, как будто явившиеся из волшебного сна; там стряпают: бульон из костей, мясо, кус-кус, бобы, морщины, шерсть, пот, навоз. Всё подаётся на блюде, в ослепительной нише в стене.
В вышине перевёрнутый кратер солнца низвергает вниз смертоносную лаву, которая загоняет меня в ловушку в дальнем углу кафе: вместо желанной свежести я получаю вонь мух и тошноту от плесени прогорклого масла, корицы, ванили, акации каррубы,59 бобов, пота, ладана, аммиака, аниса, жасмина и клоаки. К счастью, чашка вербены увлажнила мой раскалённый мозг между позвякиванием посуды и тунисско-французским голосом, рассказывавшим:
– Первая часть фильма разворачивается в маслянистых водах Нила на дахабие, вторая между двух громадных тюков хлопка, нагретых августовским солнцем, а третья – в Константинополе. Это оригинальный и шумный город. Очень громкий и звучный! Каждое утро нас будили весёлые голоса буйволов, кур, ослов, коз, коров. Большая гостиница, расположенная отвесно, над расположением кочевников, чьи просторные дворы забиты сеном, отходами, собаками, верблюдами, гусями, голубями. Изящные аисты возвышаются на красной черепице низких крыш, которые, как кажется, пережёвывают и выплёвывают наружу караваны домашней скотины и пыльные лоскутки людей, еле волочащих ноги. Великолепная панорама, подходящая буквально для всего! Мы достигаем кинематографического эффекта посредством массы кривых, с пятнами бирюзовой краски лачуг, высовывающихся слева, за круглым виадуком, закреплённом на изящных арках. Главная сцена разворачивается в автомобиле, мчащемся на огромной скорости по этому виадуку, спускающемуся в глубокую долину, где лиловый дым медленно поднимается над покрашенными в синий цвет домами.
– Здесь трещина! – бормочет чернокожий авиатор. – Кайруан это город медленной смерти в полной жизни долине! Мне надоело поджариваться на солнце как яичница. Мне следует лететь в направлении оазисов. Вчера на заре я вылетел из Каира на своём маленьком туристическом аэроплане. Миновал Триполитанию60 и Тунис и взял курс на Эль-Канару.61 Какая воздушная пантомима! После того как две огромных волны известняка, гранита и песка колыхались передо мной в небе в течение получаса полёта, они, кажется, внезапно окаменели в конвульсиях горных ущелий. Они хотят преградить мне путь в пустыню! Однако Геракл пробил эту стену для меня, именно для меня легендарным ударом своей ноги. Я пролечу сквозь пробоину на высоте ста метров, пока десять тысяч пальм толкаются и теснятся, быстро-быстро, активизируя вращающийся зубчатый механизм их верхушек, обеспокоенных тем, как бы им избегнуть самум, и придерживаясь водной нити отеческого уэда,62 питающего их…
