«Ваше святейшество, вы призываете нас молиться о мире... Очень хорошо! Сейчас мы все это объясним... Да будет воля твоя, если только она совпадает с нашей!.. Мир, мир, братья мои...»
«Мир-это победа», – послушно вторят кардиналуархиепископу своды Собора Богоматери.
А золоченые часы церкви св. Магдалины откликаются:
«Да будет мир, о боже, истинный мир, твой мир, то есть наш, но не мир врага, которого мы хотим сокрушить!..»
Вся суть – только в определении...
И христианская совесть уже чиста. Бернардены, говоря о папе и его пастырях, выражают полнейшее удовлетворение. У старого судьи поучительный тон забавно окрашивается ноткой коварной радости, которую доставляет ему выворачивание наизнанку текста закона. Когда он склоняется перед алтарем, его взгляд выражает и благочестие и упрямство; он украдкой улыбается в свою жесткую бороду:
«Чистая работа... Fiat voluntas tua!.. <Да будет воля твоя (лат.).> Святейший владыка, с вами сыграли шуточку...»
А отец Сертильянж исторгает слезы исступленного восторга у бедных женщин, которым видится Христос в солдатской шинели среди их сыновей в траншее Гефсиманской. Произошло ужасное перевоплощение, и воспаленным от слез глазам, отчаявшимся душам поле бойни явилось алтарем, где в чаше из грязи и золота, из страдания и славы приносится в жертву божественная кровь.
И первым испил ее – до упоения отчаянием – юный, созданный для поцелуев рот Лидии Мюризье.
Ее любимый пал. В первые же дни сентября. Это стало известно не сразу. В сумятице, среди сшибавшихся полчищ, которые нападали, отступали и снова, опустив голову и топча тела мертвых, шли на стену живой плоти, не было времени подсчитывать потери. Лидия еще читала, полная надежды, письма живого, а он уже две недели как бесследно исчез с лица земли. Родина была спасена; невозможно было вообразить себе, что спасители не спаслись... В октябре на дом обрушился смертный приговор. Он был тем более жесток, что не оставлял никаких сомнений. Товарищ умершего указал день, час, место. Приговор обрушился. А дом продолжал стоять, как прежде. Жирер заперся у себя. Если бы не привратник, которому было известно все, никто не узнал бы о свершившемся. Лидия проскользнула по лестнице, как тень; она пришла к своему свекру; она теперь жила у него. Но квартира, казалось, вымерла. Оттуда не доносилось ни звука. Аннета, спускаясь по лестнице, проходила мимо этой квартиры. Молчание душило ее, но она не смела его прервать...
Наконец она постучалась; спустя некоторое время Лидия отворила дверь.
В полутемном коридоре нельзя было разглядеть ее лицо. Женщины безмолвно обнялись. Лидия молча плакала. Аннета чувствовала на своей щеке влагу, струившуюся из-под воспаленных век. Лидия взяла ее за руку и повела к себе. Было шесть часов вечера; свет проникал сюда только из соседней комнаты. Там, вероятно, находился Жирер, но его не было слышно. Аннета и Лидия сели; они держались за руки и говорили вполголоса; Лидия сказала:
– Сегодня вечером я уезжаю.
– Куда?
– На поиски.
Аннета не смела подробно расспрашивать.
– Куда же?
– Туда, где спит мой любимый.
– Куда же именно?
– Ведь место боя сегодня отбито.
– Но как же вы сумеете среди стольких тысяч...
– Он укажет мне путь. Я знаю, что найду его.
Аннете хотелось крикнуть:
«Не надо вам ехать! Не надо!.. Он живет в вас. Зачем искать его в смраде бойни?»
Но она сознавала, что Лидия уже не свободна; Аннета касалась ее рук, но эти руки держал покойник.
– Бедная моя детка, не проводить ли мне вас? – спросила Аннета.
Лидия ответила:
– Спасибо.
И, указывая на освещенную дверь, прибавила:
– Со мной едет отец.
Они простились.
Вечером Аннета расслышала на лестнице легкие, усталые шаги уезжающих.
Через десять дней они вернулись к себе так же бесшумно, как уехали.
Аннета об этом не знала. Услышав звонок, она отворила дверь и на пороге увидела Лидию в трауре, ее скорбную улыбку. Ей показалось, что это Эвридика, возвращающаяся без Орфея. Аннета обняла ее и почти унесла в свою комнату. Потом заперла дверь. Маленькая невеста торопливо рассказала ей о своем путешествии в страну мертвых. Она не плакала; в ее глазах была восторженная радость, но это еще больше надрывало душу. Она тихо сказала:
– Я его нашла... Он вел меня... Мы блуждали по развороченным полям, среди могил. Устали, отчаялись... Когда мы вошли в небольшую рощицу, мне показалось, что я услышала его голос: «Иди!..» Рощица карликовых дубов... Повсюду валялось окровавленное белье, письма, лоскутья... Здесь был окружен целый полк. Я вошла. Он вел меня. Отец сказал мне: "Зачем?
Довольно. Пойдемте назад". У подножия дуба, стоявшего в стороне от других, я нагнулась и подобрала во мху клочок бумаги... Я взглянула... Мое письмо! Последнее, которое он вскрыл!.. И на нем его кровь. Я целовала траву, я легла на том месте, где он лежал, распростертый; это была наша постель; я почувствовала себя счастливой, – хорошо бы уснуть так навеки!
Все, даже самый воздух насыщен там героизмом...
В ее улыбке были экстаз и отчаяние. Аннета не смела на нее взглянуть...
А Жирер словно окаменел. Этот несгибаемый человек вернулся к работе.
