Сначала предполагалось, что Аннета останется в Шато д'Экс на день, на два. Она намеревалась сдать друга на руки другу и на следующий же день вернуться в Париж. Но, увидев, в каком тяжелом состоянии находится Жермен, она отложила отъезд. Она не могла покинуть его на пороге царства мрака. Хотя Жермен ни о чем не просил ее (ему отвратительно было думать, что он обуза), тоскливая жажда ее присутствия невольно прорывалась у него наружу. Он теперь опасался остаться наедине с Францем, Аннета чувствовала, как она нужна двум друзьям. И отложила свой отъезд, несмотря на обязанности, призывавшие ее в Париж; хоть немного облегчить муки странника, который расставался с нашим Старым Материком, было для нее долгом, который перевешивал все остальное.
Тяжелую ношу взвалила на себя Аннета: она сделалась поверенной двух друзей. Она была единственным человеком, с которым они могли делиться сокровеннейшими своими помыслами: ведь они уже не смели открывать их друг другу. Особенно нескромным был Франц. С той минуты, как он уверовал в нее, он доверил ей всего себя. Он говорил обо всем, о чем принято умалчивать.
Аннета не заблуждалась. Она знала, что Франц и Жермен откровенны с ней не потому, что она – Аннета, но потому, что она, безыменная женщина, здесь, под рукой, а им нужен благожелательный и надежный слушатель, с которым они могли бы не стесняться. Это еще не доказывало, что они привязаны к ней. Они были полны только друг другом и собой. Но, зная это, Аннета все же вбирала в себя властное дуновение этой необычной дружбы.
Незримые лучи их любви на пути друг к другу проходили сквозь ее душу.
Франц говорил Аннете (они гуляли вместе):
– Я его люблю. Я люблю только его. С ним я не могу говорить об этом – он так сурово смотрит на меня! Не разрешает. Не терпит сентиментальности, как он выражается... Но при чем тут сентиментальность? Он ведь и сам знает это. Он хорошо знает, что я думаю, но ему не нравится слушать такие вещи. По его мнению, это нездорово. Я не знаю, что такое: здорово, нездорово. Но я знаю, что люблю его и что это хорошо, – это не может быть плохо. Я люблю только его и никого другого... Я не люблю женщин – и никогда не любил их... Да, мне приятно смотреть на них, когда они хороши, – как на искусно сделанные вещи. Но что-то в них всегда меня отталкивает. Притягивает и отталкивает. Это совсем другая порода. И меня нисколько не удивило бы, если бы они, по примеру некоторых насекомых, пожирали самца, после того как обессилят его. Я не люблю касаться их... Вы смеетесь? Что я сказал?.. А! Извините, забыл... (Он держал ее под руку.).
Вы, вы – не женщина.
– Что же я такое?
– Вы – это вы.
("Ты хочешь сказать, – думала Аннета, – что я – это ты, что я принадлежу тебе, что я не в счет... Пусть так, милый мой эгоист?.. ").
Франц размышлял:
– А забавно! С тех пор как мы знакомы, мне ни разу не пришло в голову, что вы – женщина.
– Сомнительный комплимент. Но после всего сказанного я все-таки благодарю вас?
– Вы на меня не сердитесь?
– Tone bene yu <Я к тебе благосклонен (итал.).>, – смеясь, ответила Аннета.
– Что вы сказали?.. Я не понял.
– Тем лучше! Надо было слушать.
– Повторите!
– Незачем!
– Чудная вы! Не поймешь вас. Полагалось бы вес дичиться, а я не дичусь. Я, кажется, все как есть могу вам выложить.
– Оттого, что я все могу выслушать.
– Да вы ведь самый настоящий парень.
– Значит, той же породы, что и вы? Друзья?
– И это самое лучшее. Единственное, чем хороша жизнь. И редкая это штука. У меня только один друг. А если я люблю друга, так уж люблю его всего. И хотел бы иметь его всего. Разве непонятно? А вот изволь умалчивать об этом. Даже он не хочет про это слушать. В нашем мире любить разрешается лишь наполовину.
Анкета невольно прижала к себе руку Франца.
– Вы меня понимаете? – спросил он.
– Я понимаю всех помешанных, – сказала Аннета, – я ведь из той же породы.
Лежа на террасе, Жермен говорил Аннете, запрокинув голову и глядя в холодную синеву неба:
