Но это все пустяки. Можно не обращать внимания на мнение людей, которых не уважаешь. Они существуют для тебя не более, чем пыль, приставшая к твоим башмакам. Достаточно пройтись по ней щеткой, поплевав на кожу, чтобы лучше отчистилась... Но те, кем дорожишь? Те, к кому жадно тянется сердце?..
Марку шел восемнадцатый год: вот уже несколько месяцев, как на дорогу его легла золотая тень любви. В эту юную душу, цельную и бурную, прокралось нежное чувство. Ему казалось, что он влюбился в сестру одного из своих лицейских товарищей; он видел ее на улице с братом или одну; оба искали случая встретиться; обоих тянуло друг к другу. Марк побывал у своего товарища. Но больше он ни разу не получил приглашения. Пожалуй, обида была бы не так остра, если бы не легкомысленные уверения товарища, что его пригласят. Замешательство приятеля, его неловкие усилия уклониться от встречи с Марком подчеркивали оскорбительность этой умышленной забывчивости. Семья считала нужным держать на расстоянии нежеланного гостя. Эта жгучая обида научила Марка улавливать – а может быть, и сочинять – другие знаки пренебрежения, на которые он раньше не обращал внимания. Он заметил, что его не звали в буржуазные круги, где вращались его приятели. У него никогда не было серьезного стремления проникнуть в эту среду. Но теперь ему чудилось, что дверь захлопнулась перед самым его носом. Это было для него пощечиной. И в душе его, как судорога, поднялся протест против этого общества.
И хотя он со всей страстью стал на сторону матери против общества, в нем зрела глухая обида на ту, которая навлекла на него эти оскорбления.
Его раненая мысль билась над вопросом: кто его отец? Почему у него отняли отца? Он знал, что эти вопросы причинят боль матери. Но ведь и ему было больно. Пусть каждый получит свою долю! Он хотел знать.
Аннета предвидела вопрос Марка и все еще надеялась, что он его не задаст. Конечно, ее долг – посвятить его в эту тайну прошлого; она дала себе слово все рассказать ему прежде, чем он сам этого потребует. Но она откладывала, она боялась... И вот он опередил ее...
– Милый, – сказала она смущенно, – он не знает тебя. Видишь ли... (я как-то уже говорила тебе, что в глазах света я не безупречна)... я рассталась с ним еще до твоего рождения.
– Все равно! – сказал Марк. – Я хочу знать, кто он. Имею же я право...
Его право? И он туда же! Неужели он воспользуется этим правом против нее?.. Она сказала:
– Ты имеешь право.
– Он жив?
– Да.
– Как его фамилия? Кто он? Где он?
– Я скажу тебе все. Погоди...
Аннета была удручена. Ему стало ее жаль. Но он хотел знать. Он сдержанно сказал:
– Мама, это не так уж срочно. Можно и в другой раз.
Она видела, что он с трудом сдерживает нетерпение. И не захотела подобрать то, что он обронил из милости. Собравшись с силами, она сказала:
– Нет, сейчас. Тебе ведь не терпится узнать. А я хочу поскорей все открыть тебе. Как ты сказал, эта тайна принадлежит тебе. Я ее хранила. Я давно должна была отчитаться перед тобой. И ты напомнил мне о моем долге.
Он начал оправдываться.
– Молчи, – сказала Аннета. – Настал мой черед говорить.
Но теперь, когда она заговорила, ему почти хотелось, чтобы она молчала.
– Зажги свет, – приказала Аннета. – И запри дверь – пусть никто не мешает нам!
Только она начала говорить, как кто-то в самом деле постучал. Вероятно, Сильвия. Но ей не открыли.
Без внешних признаков волнения, останавливаясь только на самом важном, Аннета" рассказала о своем прошлом, о том, как она была невестой, как расстроился ее брак. Она говорила с гордой сдержанностью, не касаясь тех подробностей, которые принадлежали ей одной, но и не утаив ничего, о чем она должна была и хотела говорить. Рассказывая, она старалась отогнать от себя неотвязную мысль о том, что думает сын. Но он ни одним жестом не выдал себя. Слушал холодно. Казалось, оба они, мать и сын, не имеют никакого отношения к тем отдаленным событиям, тени которых проходят перед ними, как на экране. Но один бог знает, с какой тревогой она старалась подметить в его взгляде искру сочувствия (ничем не стараясь вызвать ее!). Он остался непроницаемым до конца рассказа. Она лихорадочно ожидала его приговора, но он сделал лишь одно замечание:
– Ты не сказала, как его фамилия.
(Она все время называла его только по имени.).
Аннета ответила:
– Рожэ Бриссо.
(Холодность сына заморозила и ее.).
Однако фамилия, которую произнесла мать, обратила на себя его внимание. Она была ему хорошо известна. У него вырвалось:
– Депутат-социалист!
В этом возгласе сквозило не только удивление, но и плохо скрытая – даже совсем не скрытая – радость.
Бриссо завоевал себе громкую славу среди парламентских краснобаев. Он очаровывал молодежь. Отблеск этих чар Аннета увидела во взгляде сына; она задрожала от страха. Но, слишком гордая, чтобы дать это заметить, слишком честная, чтобы умалить преимущества противника, она сказала:
– Да, это известное имя. Краснеть тебе не придется.
Она не успела вымолвить эти слова, как прочла на лице у сына вопрос:
«Почему же ты отняла у меня это имя?»
