— А... зачем? — Я не мог отвести глаз от этого предмета.
— Дырки проделывать!
— Зачем?
— Ну... дышать ты собираешься, нет? — дружески заржали.
— И для глаз дырки сделаем, если хочешь! — расщедрился Гера.
— Н-не надо.
— Ну... прощай! — насмешливо произнес Гера.
В каком смысле? — хотел было спросить я, но не успел. Кто-то один — не успел разглядеть, кто — положил лапу мне на голову, удерживая в неподвижности, а второй натянул на лицо мокрое вонючее полотенце и, перехлестнув сзади узлом, стал затягивать.
— Ммм!
— Он что-то рано начал мычать! — глухо донесся голос, кажется, Геры.
Засмеялись. Веселые палачи.
— Ммм!
А воздух?!
— Чего он мычит, не знаешь?.. A-а, да!
Острие финки зашарило по полотенцу, проткнулось! Соленый вкус крови.
— От тяк!.. Язычок, звиняйте, пришлось подпортить!
— Ну все! Ложись отдыхай! — устало, как заслуженный хирург, произнес Гера.
Резко встав, я стал нащупывать свою полку.
— Э-э, да он шконку найти не может! Может, проколоть все же глазки?
Я замотал головой. И быстро забрался.
Ах вот он, самый эффект! Ссыхаясь, мокрое полотенце сокращается и жмет. Умельцы! Хрящ, похоже, сломается. Такой боли ни в какой драке не имел — это что-то особенное.
Прерывисто дыша, я резко уселся, скинул ноги. Надеялся — может, такое мое дыхание их разжалобит?
Храпят хлопцы — один внизу, другой напротив. После трудного дня.
— Сссс! — просвистел от боли. Глухо!
Ухватил сзади за узелок... мертво затянулся. Все, кранты!
И главное, не забывать надо, что это все — большая удача, что если полотенце сорву — по-настоящему уделают! Милостив Бог! Но несколько странен. Со всеми, что ли, так? Да нет, не со всеми: мне еще повезло! Другим кости ломают, а мне...
Я с ужасом ощупывал свою голову. Это не моя голова! Размером с апельсин и, наверное, будет уменьшаться! Полотенце-то еще влажное... и жутко горячее!
Я спрыгнул с полки... Пойду прогуляюсь... на прощанье с самим собой... Фамилию, видимо, изменить придется. Красота! Возьму, например, фамилию Кьерк-Егоров! Все равно никто уже прежнего не увидит меня! Или — Успрыгин! Бодро, динамично. Можно Маша Котофеева взять — все равно пол мой больше не заинтересует никого! Ну ты... Котофеев! Стой!
Ротмистр Полотенцев — был такой персонаж в революционном фильме! Я глухо захохотал.
Надо заболтать это дело, отвлечься! Языком ты владеешь, надеюсь? И тут уж никто тебе не будет мешать! Свобода!
Какую же фамилию мне теперь подобрать — к уменьшенной голове?
Умыцкий. Бульдоцкий. Мамкер. Валерий По? Максим Канистров... Ссс! — сипя, обхватив головенку руками, метался по камере. Не дай бог — разбужу богатырей, решат доработать... Блукаев. Гунун. Ядоха. Горпеня...
Утро тут бывает вообще?
...Мистер Дутс. Нафталахов... Бег мой замедлялся... Цвиримба... Бжхва. Ущельев. Граф Поскотини!.. Ресничко... Гниюшкин.
Телефонную книгу я тут создам!
Узеев, Пужной, Мхбрах!
Я почувствовал, что кто-то деликатно трогает сзади мой узелок.
— Ну вот... вроде нормально, — довольный шепот Геры.
По-ихнему — хорошо?! Ну и ладно! Отдирают полотенчико почему-то с волосками... Свет! Утро пришло! Переплыл ночь на фамилиях!
И осталось еще! Вольноплясов, Сферидзе... Надо еще? Вьетнамец Во-Во... на вьетнамца, наверно, похож? Узнать бы! Но вместо зеркала в моем распоряжении лишь бездонные очи моих друзей — туда вглядываюсь... Но восторга не вижу, скорей — ужас.
— Да-а... проспали мы с тобой... — Гера проговорил.
— Да-а-а... есть маленько! — друг подтвердил.
— Ну что там... что? — нетерпеливо хотелось спросить тоном хорошенькой дамочки, выходящей из парикмахерской.
Но, видно, они напрямую со мной общаться не хотели. Стеснялись. О чем-то тревожно зашептались, поглядывая на меня. Производственное совещание.
Лицо стало стремительно расширяться — чувствовал это по уменьшению глаз. Тряслось как тесто, если кивнуть.
Затворы забрякали.
— Выходи!
— Что с вами? — лысый вскричал. Да, впечатление, видать, сильное!
— С нар упал, так удачно! — ответил я. И губы не мои!
— Посмотрите на себя! — проговорил лысый отрывисто. Слишком отрывисто... Совесть прихватила? Выдвинул ящик стола, вынул зеркало с резной ручкой (девичья услада), резко мне протянул. Видно, держал этот инструмент специально для таких случаев.
Глянул. Точно, не я. Какая-то баба. Рыхлость, точней, опухлость бордово-фиолетовая, причем еще в мелкую клеточку от вафельного полотенца... Но, в общем, я худшего ожидал. Сверкнул глазами. И вышло! Нет, ничего...
— Благодарю вас! — Зеркальце вернул.
Они, видимо, тоже большего ожидали. Лысый вздохнул, да и второй не смог сдержать вздоха разочарованья — видно, большего ужаса от ненавистной Совдепии ждал. Но, как говорится, — чем богаты!..
— Ну что нам скажете? — лысый спросил.
— О чем?
— Он не понял еще! — за неимением других собеседников обратился он к чубатому, но тот разгневанно молчал. И гнев его, похоже, относился и к напарнику, и ко мне — мало я пострадал за идею, по его меркам. Знать бы еще, что за идея.
Так что с лысым, похоже, лучше у нас отношения.
— У тебя ж отличная специальность есть — подлодки! На хер ты в это словоблудие полез? — посочувствовал лысый.
— В какое?
— В политику!
