— Все! — шепнул я жене. — Договорился. Сейчас ее увезут!
— Как? Прямо сейчас? — Подбородок ее снова затрясся.
— А когда?.. Никогда?!
— Молодец папа!
Хоть кто-то ценит!
— Пойдем... скажем ей!
— Нет! — Жена отчаянно замотала головой. — Пусть лучше так... неожиданно.
Мы вошли в комнату. Теща оживленно рассказывала кому-то о своей жизни в Париже (хотя никогда там не была).
Мы в основном слушали другое: шум машин за окном. Задребезжали стекла — мы кинулись к окну...
Нет! Другое... Хлебный фургон.
Мы снова сидели молча, слушая ее плавную речь.
Снова задрожали стекла... То! Белый пикап с крестом.
— Доченька! — вдруг жалобно проговорила теща. — Ты не сделаешь мне чайку?
Жена с отчаянием глянула на меня. Я кивнул. Она ушла на кухню — и раздалось мирное, успокоительное сипение крана.
И тут же брякнул звонок.
— Почему так долго не открываете?
— Извините! Вы видите — трудно пробраться! — Я показал на загромоздившую прихожую мебель.
— Вы что — переезжаете?
— Да нет... это все она.
Прости меня, господи! Но — единственная просьба: пусть судят меня те, кому так же тяжело!
Санитаров было двое: один хороший — вдумчивый интеллигент в очках, второй — нехороший, пьяный и небритый. Вдумчивый сразу же подошел к теще:
— Скажите: вы
— В больницу? С какой стати? Вы что — ненормальный? — проговорила она надменно.
Вдумчивый резко повернулся и стал уходить.
— Извините... как же? — Я растерянно преградил ему путь.
— Без согласия больной мы не можем ее госпитализировать! — взволнованно произнес «хороший». — Теперь это делается лишь с их согласия!
Благородно...
К счастью, он стал накручивать диск — и, к счастью, там все время было занято.
Я кинулся к «нехорошему»:
— Помогите... А то мы все погибнем тут!
— Вы что ж... не понимаете? — Он добродушно улыбнулся черными зубами. — Надо ж немножко дать!
— Нету! Обокрали в электричке вчера!
— Обокрали? Идиот! — как всегда вовремя, встряла жена.
— Молчи... дура! — Отчаяние, которому раньше некогда было выплеснуться, выплеснулось сейчас. И пригодилось — не зря берег!
«Нехороший» смотрел на нас. Мгновение это, кажется, длилось целый век.
«Нехороший» подошел к «хорошему», надавил на телефонный рычаг.
— Ладно, Алексеич! Берем!.. Одевайте больную!
Надо уметь что-то делать хотя бы из отчаяния, если не из чего больше делать! — подумал я.
— Так... А где белье ее? Где платье? Что — нельзя было приготовить заранее?
Мы подло заметались по комнате. Господи, прости нас!
В черном костюме, белом платке на голове теща вдруг показалась такой же красавицей, какой была когда-то...
Мы смотрели в окно — как ее, статную, красивую, ведут к пикапу. Единственное спасение в такой жизни — вставить в глаз уменьшительное стекло... А об увеличительном пусть говорит тот, кто горя не видал!
Под хлещущим проливным дождем мы бежали в полной тьме от станции к даче, ввалились на террасу — и не успели закрыть дверь, как ворвалось какое-то существо, вобравшее в себя, кажется, все струи, — и оно еще радостно прыгало на нас! Пес весело бил лапами нам по плечам, оставляя глиняные отпечатки, страстно дышал, лез целоваться. Запахло псиной, повалил пар.
— Все, все! Успокойся! Мы здесь!
Придя наконец в горизонтальное положение, радостно затряс шкурой — и если бы мы не были насквозь мокрые, то полностью вымокли бы сейчас.
— Ну все! Прекрати! Спим!
Он послушно улегся на полу рядом...
Среди ночи он вдруг вскинул уши... Медленный скрип замка... и страшный грохот — задребезжали все стекла террасы, словно от близкого грома. Мы выскочили в прихожую. Пес пытался лаять, но от волнения звонкий его голос куда-то делся, и он лишь виновато чихал. В прихожей медленно поднимался с колен какой-то Голем — гигантский глиняный человек, в нем тускло отражались вспышки молний... Кого-то он дико напоминал.
— Боб?.. Откуда ты?
Голем наконец гордо распрямился.
— Голубую глину искал... Только на голубой глине камин буду класть! — проговорил Боб и снова рухнул.
Я проснулся на косо освещенной красным солнцем террасе, поглядел на сладко спящих жену и дочь. Они здесь, в тишине и покое! Может ли быть более отрадная картина?
Не хватает, опять же, одного только члена семьи: вчера страстно клялся в любви, визжал и катался вверх брюхом, требуя ласк, — но чуть рассвело — все же не удержался: встал вертикально, надавил лапами на дверь (зная его подлую натуру, я уже и не запирал ее на крючок), с тихим скрипом отворил — и, подняв трубой хвост с белой кисточкой, радостно умчался. Мол, если все так отлично, то почему бы и не погулять?
Я вышел на крыльцо. Капли, оставшиеся от вчерашнего ливня, свисали с веток, наливаясь желтым.
