Мгновенно я почувствовал бешенство от упоминания о ней этими, но тут же успокоился, и даже приободрился, потому что характер ситуации стал приобретать другой формат.
— Зовут? — спросил я, тихо надеясь, что и они, и я вопрос ставим корректно. «Зовут», а «не звали».
— Зовут, — повторили они.
Я назвал имя своей дочери, и горло мне сдавило спазмами ужаса от грядущего следующего момента. Что он принесёт?
— Приехал за ней?
Я промолчал, осознав, что чуть не расслабился и не проговорился. Всё это могло быть фарсом и театральной постановкой для выведывания у меня моей цели. Для раскрытия моей личности, чёрт. А я чуть не выложил все свои планы.
Я продолжал молчать.
Ближайший к полицейскому, из этих двоих, смотря мне в глаза, произнёс:
— Если закричишь, сразу прострелю голову.
И через мгновение после своей фразы, за долю секунды выхватил пистолет с глушителем и прострелил стражу порядка, который меня привёл, колено. Полицейский свалился, и стал корячиться по земле, воя от боли сквозь стиснутые зубы. Всё его лицо мгновенно покрылось потом.
— Вы обещали другое, — с усилием глотая, процедил он, прикрываясь от направленного в его сторону пистолета растопыренной пятернёй, и пятясь.
— Приехал за ней? — повторил этот «стрелок» невозмутимо свой вопрос, продолжая пристально смотреть мне в глаза.
Я подумал, если он решил избрать такой способ запугивания меня, то он просчитался: а) моя цель важнее моей жизни; б) уже видно, что слишком много сделано, чтобы я оказался тут, а значит причина, по которой мне сейчас прострелят голову, должна быть хоть и не веской, но явной. А я её не вижу. Единственное объяснение происходящему, это то, что эти двое…
— Я очень хочу увидеть свою дочь ещё, хотя бы раз.
Тот, что смотрел на меня, вздохнул.
Я подумал, что за хрень, к чему этот вздох? Вздох с оттенком сострадания. Я ждал хотя бы ещё полслова, я был уверен, что тогда я всё пойму. Мне надо ещё одну фразу.
Вместо фразы он посмотрел на своего компаньона, тот кивнул.
— Мы не можем выполнить то, что обещали, — проговорил «стрелок» и медленно перевёл взгляд с меня на полицейского. — Более того, мы сделаем хуже. Тебе придётся умереть, потому что ты видел нас. Я знаю, ты никому не скажешь, но я не могу рисковать за всех нас. Такие, как он, — он мотнул головой в мою сторону, — очень ценны для нас, и чаще вы прежде нас до них добираетесь, поэтому пришлось протоптать к ним такую тропинку. Ты готов отдать свою жизнь за восстановление справедливости, за воздание по заслугам тем, кто не так давно отнял у него ребёнка? Эти люди и сегодня продолжают отнимать детей, чтобы творить с ними то, что ты себе даже в твоих кошмарных эротических снах не позволяешь.
— Да-да, готов, только не убивайте!
— Готов?
— Да-да, готов, готов.
«Стрелок» замолчал, полицейский тоже.
— Вот и хорошо, — произнёс тот, что держал пистолет в направлении лица полицейского, и стал медленно опускать руку с пистолетом, а когда направление ствола совпало с сердцем, нажал на курок.
Звук выстрела из пистолета, когда на нём накручен глушитель, всегда производил на меня какое-то жуткое впечатление, нежели нормальный, сопровождаемый грохотом, эхо и прочими вытекающими. Но приглушённый такой выстрел в метре от меня, и звук врезающейся в человеческую плоть пули в почти кромешной темноте и тишине…
Обратились ко мне:
— Мы уже около пяти лет занимаемся сбором информации о людях, которые имеют какое-то отношение к хищению детей. К хищению или изъятию — не имеет значения. Всё сводиться к одному. Если тебе имеет значение, моего ребёнка тоже отняли от моей жены, когда мы с ней расстались. Я до сих пор его ещё не нашёл. Поедешь с нами или будешь сам искать?
Я всё ещё мог подумать, что это какая-то провокация, что убитый полицейский, нисколько не убитый. И я всё ещё сомневался. А потом — как они мне помогут, если сами уже пять лет ничего не могут сделать? Но кто это — они? Могу я допустить, что какая-то организация может оказаться проворнее меня? Думаю, мне стоит своё самомнение сейчас куда-то деть. Ну, а вдруг провокация?
— У меня есть выбор? — спросил я.
— Правильно, пока нет. Садись в машину.
Я сделал первые пару шагов, ожидая, что тут же обратят внимание на моё положение — скреплённого двумя штуками наручников — и помогут, избавив от них. Но мне так и пришлось взбираться в высокий джип.
Те тоже сели — один за руль, второй рядом со мной. Я услышал щелчок закрываемого центрального замка. Мы ехали молча, под саксофонную музыку, минут двадцать. Подъехали к воротам, которые охранялись солдатами национальной гвардии.
— Это театр, — сказал тот, что сидел рядом, видимо почувствовав, как вокруг меня снова наэлектризовался воздух.
Какой, к чёрту, театр? Теперь мне стало понятно, почему мне не сняли наручники. Но, как-то они спокойны при моей реакции, а не заметить не могли.
