Не знаю, может такое моё состояние было следствием витаминов, которыми меня пичкали, пока я сидел перед комнатой полной «крокодила». Где-то я слышал об искусственной смерти, когда человек путём осознания всего, что его удерживает у жизни, отказывается от этого, устраняя, таким образом, препятствия на пути к смерти. Один знакомый моего знакомого, по рассказу последнего, смог подобраться к своей смерти настолько, что потом пол головы поседело. Думаю, в тот момент у меня произошло обратное: я смог отказаться от всего, что меня тянуло к смерти, от всего, что грозило разрушением моему телу, из-за чего переместился в самый источник жизни.
Некоторое время я ещё провёл в тех грёзах, «там» же ощутил, что заработала мысль. Сейчас вспоминаю с улыбкой, как в какой-то момент, «там», я наивно стал полагать, что оказался в каких-то уголках своего подсознания, которое известным образом соединено с вселенским разумом, и сейчас появится какой-нибудь оракул, или произойдёт какое-нибудь подобное событие, и мне будут даны инструкции, описан мой путь. Но ничего такого не произошло. Боюсь, что это был просто глубокий, очень глубокий сон, полный сновидений.
В сознание я вернулся очень резко. Было ощущение ангины — нормально, так, после «крокодила»-то — но вместе с тем чувствовалось и выздоровление, если не просто запустились какие-то функции организма, поверженные, или, правильней сказать, повреждённые, «химией».
Я открыл глаза, но продолжил сидеть. Если бы я знал, что просидел восемь суток в таком положении, я б тысячу раз подумал, прежде чем пошевелиться. Попытка расправить ногу привела к сильнейшей боли по всей её длине, как будто в неё вставили тысячи иголок. Перед глазами поплыли круги.
— Не шевелись, — услышал я у себя за спиной, и узнал голос Седого.
Я уже понял это и сам, что лучше не шевелиться.
Через три минуты ко мне подошли, сделали по уколу в руки, ноги и шею, и через две минуты я смог подняться. По ногам бегали мурашки, но я даже смог попереминаться с ноги на ногу.
— Я в порядке? — спросил я, обращаясь и к Седому, и к тому, кто сделал мне уколы.
— Ну, если не считать того, что ты вычеркнул из своей жизни восемь суток, все эти дни не доедал, не допивал, и вообще от тебя всё это время было мало пользы, то да. Почти в порядке. Как тебе это? — Седой указал кивком в сторону двери, где находился годовой запас «крокодила».
— Вообще мимо, — ответил я.
Как-то он глянул, что заставило меня вспомнить все свои сновидения.
— Да, это так. Пошли, есть смысл перекусить.
Мы отправились в столовую.
— Ему особенное, — сказал он, — а мне, как обычно.
И мне дали блюдце с кашкой, а ему две отбивных с салатом.
— О, я смотрю, у нас здесь равенство соревнуется с гостеприимством, и ничто никак не может победить, — сказал я, и попытался улыбнуться.
— Тебе сейчас ничего нельзя.
— Меня подташнивает уже от одного вида этой каши.
— Тебя вытошнит сейчас от любой пищи, кроме этой. Попробуй.
Я взял пол-ложки неизвестно чего: без вкуса и запаха. Смесь во рту напомнила намоченную вату, только моментально тающую. Я отложил ложку.
— Съешь половину, — сказал Седой, — через три часа сможешь поесть нормально.
Я стал делать что-то похожее на «есть».
— Ну, как, — начал он, и вид его, пережёвывающего отбивную, маячил у меня перед глазами в виде мишени для стрельбы, — ты с нами?
— Да, я с нами, — ответил я.
— Вот и хорошо, а то б выглядел несимпатичным.
И очередной кусок отбивной.
— Привыкай, — проговорил его жующий рот, в то время как хозяин этого рта, видимо, очень хорошо представлял сейчас моё состояние, — на самом деле, с этого момента случится много чего. И сидеть голодным, глядя, как пирует или пируют собеседники, явится для тебя не самым страшным. Но ты ко всему привыкнешь. Будет много тренировок и обучения; представляешь, ты на порядок увеличишь свою вероятность выживания при ядерной атаке! Захочешь поговорить — приходи. Сейчас я отведу тебя к инструктору по «рукопашке», после тебя найдёт другой инструктор, потом третий. Секретарь вручит тебе необходимый реквизит, ознакомит с твоим расписанием. Вечером жди в гости напарника, а поздно вечером меня — отметим, так сказать.
Со следующего дня началось моё обучение. Именно обучение. Ни экзаменов, ни зачётов, тебя просто обучали тому, что потом необходимо, как предполагалось, будет востребовано. Я думал, что я крутоватый парень: и с мозгами дружу, и с телом, и с психикой, вроде, всегда был порядок, — но то, куда меня всего окунули, оказалось для меня, в каком-то отношении, шоком.
