Очень холодные люди полностью

Потом мы пошли внутрь. «Может, мои родители и не узнают, что произошло!» — сказала я, мылом для рук отстирывая в их маленькой ванной свой купальник. Эмбер осторожно заметила, что масло, скорее всего, не отстирается. Она думала, я плачу из-за этого.

Уилл, мальчик, который мне нравился, помогал мальчишке из спецкласса поставить бросок и так кинуть мяч, чтобы он по дуге залетел в корзину. Показывал снова и снова. Он улыбался, и кожа вокруг глаз собиралась в морщинки, как у старика. Как и мы, он учился в четвертом классе, но по влиятельности мог бы сравняться с учителями.

В толпе по пути в столовую мы с ним однажды оказались рядом – смеялись и пели песенку из рекламы местного фастфуда. Перешла Рубикон. Была с ним у всех на виду. Я написала анонимную записку и спросила, нравлюсь ли ему. И спрятала ее дома, в крышечке от дезодоранта.

Он нравился нам всем: моим друзьям, мне, всем классным девчонкам из нашей части города – и однажды кто-то сказал, что Уиллу нравлюсь я. «Ну не мечта ли», – язвительно вставила какая-то девочка. Я не знала, что делать. Теперь я больше не могла смотреть на Уилла – и не смотрела, даже в коридоре, когда мы оказывались в такой же толпе, а он смотрел на меня и, кажется, хотел заговорить. Я смотрела прямо перед собой. Не могла признать, как сильно мне этого хочется. Сначала нужно было разобраться со всем наедине, а уже потом на людях – но я так и не разобралась. У меня не было толком ни характера, ни преданности кому бы то ни было. Я смеялась над всеми при любом удобном случае – прямо как родители дома, когда говорили обо мне, когда говорили о близких друзьях.

Когда мы с Би, Эмбер и Чарли основали свой клуб, я прописала его философию, правила и шифр, чтобы писать друг дружке записки, а на выборах президента клуба победила Чарли. Мы тренировались отхаркиваться на школьные окна, затянутые сеткой из проволоки, делать сальто назад на детской площадке и перепрыгивать через огромную шину от грузовика, наполовину утопленную в земле.

Чарли часто приносила в школу конфетки. Я вытягивала руку, словно просящий, а она переворачивала коробку и ссыпала их мне в руки. Я поверить не могла, что она мне столько отдаст. Просто отдаст, хотя могла бы и сама съесть. Я складывала конфеты аккуратной кучкой внутри парты, левее желобка для карандашей. Учебники у меня лежали двумя ровными стопками. Между правой стопкой и стенкой, ловко поставленная на бок, хранилась линейка. Между учебниками лежали транспортир и металлический компас.

Я таскала по конфетке через каждые несколько секунд. Малиновый вкус, кисловато-сладкий.

Заменяющая учительница тогда сказала: «Вот ты, щелкающая конфеты!» Девочка в первом ряду повернулась к девочке позади себя, но это была не она. Девочка во втором ряду повернулась к девочке позади себя, а та повернулась ко мне. Все произошло так ритмично, что я сразу поняла, что делать. Я повернулась к девочке за собой. Она смотрела прямо, как корова.

Когда я в первый раз пришла к Чарли домой, мне открыла экономка. Я поздоровалась, а она просто опустила на меня глаза и дала понять, чтобы шла за ней в зал. Мама Чарли вела себя так, будто экономка – привидение.

За ужином с семьей Чарли ее мама представила меня и сказала, что мой отец работает врачом. Я тут же поправила ее, а она посмотрела на меня с легкой улыбкой, будто это я так мило пошутила.

После десерта, когда старшие остались на чай, мы с Чарли повели ее самую младшую сестренку укладываться. Вдруг девочка сказала: «Рути нельзя было перечить маме на людях». Я не знала такого правила. Наверняка я и другие нарушила. Меня затошнило, и мама Чарли в моем воображении выросла до чудовищных размеров.

Я восхищалась Чарли, но понимала, что никогда не буду знать ее так же хорошо, как Эмбер или Би. Не знаю, восхищалась ли я ею, потому что мы не знали друг друга по-настоящему, или само восхищение встало между нами ширмой: чтобы отгородить меня от нее, чтобы я всегда могла видеть только свою, особую версию Чарли и восхищаться ею.

Как-то летом прислали оптовый каталог с серьгами. Я сидела на кровати и разглядывала синие страницы с яркими картинками. Серьги-кольца с радужными полосками, большие и маленькие. Гвоздики в форме сердечек всех цветов. С полосками, как у зебры. Я отмечала странички с самыми понравившимися, загибала и разгибала уголки, задавалась задачей выбрать двенадцать лучших, шесть лучших, три лучших. Каталог лежал у меня в прикроватной тумбочке. Серьги я так и не заказала, ни одни – ведь это неслыханное дело: платить за то, чем можно любоваться на картинке.