Очень холодные люди полностью

Наверное, мальчик, который обижал меня в школе, выбрал меня, потому что знал, что я не смогу дать сдачи. На уроке французского Райан О’Райли мог, перебивая учителя, крикнуть: «Ты протухшая лапша на тарелке у бомжа!» — и учитель французского даже не обращал на это внимания. Я тоже притворялась, что не обращаю внимания, но Райан знал, что стыд разъедает меня, разъедает кожу, что я становлюсь все уязвимее.

Не помню, что еще он говорил, но помню, что это повторялось каждый урок по несколько минут, и никто не помогал мне. Никто не велел ему заткнуться. Этой тупой злой собаке с раскрытой пастью. Я в то время была на грани срыва, да еще и истощенная, потому что есть не получалось. Это все от нервов, говорила мама. Она имела в виду, что с этим не нужно к врачу, что это не настоящая болезнь, а просто что-то, что нужно перетерпеть, не пытаться ничего исправить и не пытаться исправить меня.

Я думала, что умру тогда, но не умерла. Можно научиться глотать жестокость. Есть свое удовольствие в том, чтобы не сопротивляться. Показать Райану, как много может впитать человек – я посвятила себя этому.

Пока я стояла в очереди, чтобы спросить что-то учителя, почувствовала запах скисшего молока. Странно, подумала я, а потом поняла, что мокрый комок в салфетке промочил мне джинсы сквозь карман.

Опаздывая на естествознание, я столкнулась с Райаном на лестнице к лабораториям: он бежал вверх, я – вниз, и, кроме нас, там никого не было. Я ожидала самого жестокого и мерзкого и приготовилась проглотить это, но он даже не посмотрел на меня, и я так разочаровалась. Хотелось надавить на него, заставить причинить мне боль, не растрачивать впустую весь этот адреналин. Но потом я увидела, как он сутулится, убегая в кабинет истории, и поняла, что ему стыдно. Возможно, он даже испугался того, что я могла сделать.

Если помыть волосы перед школой и долго прождать автобус, на влажных локонах образуется тонкий слой инея. В автобусе лед тает, и вода испаряется. Облако выдоха влажное и тяжелое, и запотевшие окна иногда замерзают.

Я мыла голову в раковине на кухне примерно раз в неделю, но четкого расписания у меня не было: никто никогда не говорил мне, как часто нужно мыть голову. Я знала, что некоторые девочки в школе моются в душе каждое утро, но мама почти никогда не мыла голову и не ходила в душ, а принимала ванну.

Мама дважды в год водила меня к парикмахеру, и я попыталась спросить у нее, жирные ли у меня волосы. Я знала, что жирные. Перед парикмахерской нужно было не мыть голову лишнюю пару дней, потому что мытье входит в стоимость, и было бы глупо тратить шампунь. Парикмахер ответила ласково: «Маслянистые».

Когда я мыла голову, волосы все равно выглядели грязными, и родители не упускали шанса сказать, что волосы ничуть не чище и что у меня никогда не получается помыть голову так, чтобы они выглядели как после мытья в парикмахерской.

«Ты, наверно, одна такая, у кого волосы после мытья выглядят только грязнее», – глумился отец, а мама смотрела на него одобрительно.

Как-то раз мы с мамой были в соседнем городе, в районе, где она выросла. Мы шли по тротуару, обходя лед, и разговаривали об одежде, которую я только что примеряла в магазине. «Линда! – крикнул кто-то. – Линда!» — раздалось ближе. Мы обернулись и увидели невысокого, хорошо сложенного мужчину с редеющими темными волосами и приятным, хоть и землистого цвета, лицом. Он выглядел так, будто отчаянно спешил куда-то и опоздал. Мама сказала: «Это ты, Антон!» Этот мужчина стриг ее, когда она была маленькой. Салон остался на том же самом месте. Они не виделись тридцать лет.

Чуть левее макушки можно было нащупать жесткий курчавый волос – он был толще и чернее, чем остальные. Я выдергивала его и рассматривала. Иногда он вырывался с корнем – крохотной капсулой серой кожи. Я стягивала его ногтями с волоса и давила. Иногда на вырванном волоске был сгусток вязкого черного пигмента. Его можно было припечатать к листу белой бумаги – иногда даже размазать в линию. Темнота изнутри.

Я защипывала брови пальцами и выдергивала по семь-восемь волосинок за раз. Мне нравилось считать их. Такие тонкие, бледные.

Приятнее всего было выдергивать ресницы. Они быстро отрастали и часто вырывались с дрожащим сгустком пигмента. На этот липкий кончик я приклеивала реснички к книге – какую бы ни читала в это время. К одной странице «Маленьких женщин» я приклеила пять ресничек с черными кончиками. Это было особенное событие: я не разрешала себе вырывать больше пяти ресниц в день, потому что тогда оставались проплешины, и люди начинали задавать вопросы.

Глубоко внутри я чувствовала ни на что не похожий зуд. Успокоить его могла только боль от выдернутого волоска.

Когда кто-то спрашивал про ресницы, я говорила, что они выпадают, когда я тру глаза.