Она была на очередном собеседовании, сулившем ей назначение главой Службы общественной безопасности, когда до нее дошел слух о том, что произошло в суде.
Она поспешила приехать, и теперь они втроем шагали по слякотным мощеным улицам близ здания суда. Чтобы вдохнуть свежего воздуха и попытаться прочистить мозги.
– Балаган какой-то. Что это было за дерьмо? – Бовуар остановился, глубоко вздохнул, закрыл глаза и снова их открыл. – Извините. Но в самом деле. Что это было за дерьмо?
Они обошли вокруг здания суда в Старом Монреале. Почувствовали лучи солнца на разгоряченных лицах. И свежий воздух в легких.
Говорили мало, в основном раздавались проклятия Бовуара. Гамаш, который не сказал почти ничего после заявления судьи, давал им возможность выговориться. А сам шел и думал.
Затем и остальные замолчали, погрузившись в свои мысли. Такие же точно мысли.
Отчасти о том, что же пошло наперекосяк, а главным образом о том, как исправить положение.
Завибрировал телефон Бовуара. Пришло сообщение от Залмановица. Такое же лаконичное, как и сам этот человек.
«Жду вас у себя».
Три офицера Квебекской полиции находились позади здания, но Гамашу было известно, как попасть внутрь, пройдя мимо мусорных баков. Он нажал кнопку, посмотрел в камеру, и дверь открыли. Хорошо, что Гамаш знал охранников по именам, а они знали его. После десятилетий судебных заседаний. И переживаний.
Бовуар и Лакост мрачно прошли следом за Гамашем в плохо освещенный коридор. Воспользовавшись служебным лифтом, они наконец оказались в сверкающем мрамором холле. Публичный фасад, за которым скрывается дурно пахнущее, темное подбрюшье правосудия.
– Что ж, это было не судебное решение, а катастрофа, – сказал при их появлении Залмановиц, не давая себе труда подняться или хотя бы оторвать взгляд от ноутбука. – Я говорил с судьей Пеллетье, она объяснила мне все на пальцах.
– И?.. – спросил Бовуар.
– И мы, конечно, подаем апелляцию, – ответил прокурор.
– И выиграем?
– Трудно сказать.
– Попытайтесь.
Залмановиц наконец отвернулся от экрана и уделил гостям все свое внимание:
– Хотите честно? Я сомневаюсь. Как бы мы ни относились к этому решению, судья Пеллетье со всем усердием исполнила свои обязанности, даже опрашивала юристов по всей стране…
– Но ядовитое дерево? – прервал его Бовуар. – Да ладно вам.
– Я знаю. Не могу объяснить ее интерпретацию. Впрочем, могу. Но это невероятно узкий взгляд на закон.
Он потер глаза и вздохнул. Потом посмотрел на полицейских и слабо улыбнулся:
– Знаете, что говорят про юристов?
Гамаш бросил на Бовуара предостерегающий взгляд.
– Что мы похожи на детей в темноте, которым видятся всякие чудовища.
Гамаш знал, что это описание довольно точно подходит и к его работе.
– Кажется, я пропустил одного монстра, – сказал юрист. – Даже двух.
– Мы все пропустили, – заметил Бовуар.
Залмановиц кивком поблагодарил за готовность разделить с ним вину:
– У судьи Пеллетье была свобода выбора. Решение могло быть совсем другим, и я думаю, она искренне боролась сама с собой. В особенности потому, что, как она сообщила мне по секрету, мы требовали лишения свободы…
Бовуар хлопнул по деревянным подлокотникам стула и прорычал:
– Черт побери.
Он вскочил на ноги и принялся расхаживать по кабинету, пытаясь выпустить накопившееся раздражение. Остальные не обращали на него внимания, и он наконец взял себя в руки.
Снова усевшись, он не стал извиняться. Но посмотрел прямо в глаза Залмановицу и сказал:
– Кто-нибудь должен сделать так, чтобы Трейси получил то, что заслуживает.
– Мы стараемся.
– Старайтесь лучше.
– Слушайте, это ведь вы открыли ту дорожную сумку. – Залмановиц повысил голос, в каждом его слове звучало разочарование. – И кто позволил неопытному агенту затевать игры с аккаунтом в «Инстаграме»?..
Он заставил себя замолчать. Выставил перед собой руки, словно защищая гостей от своего гнева. Откинулся на спинку кресла, которая отыграла назад с такой же силой.
Взглянув на Гамаша, Залмановиц заметил, что, хотя тон старшего инспектора оставался вежливым, а лицо – спокойным, челюсти его были плотно сжаты.
Этот человек не был расслабленным. Просто этот человек лучше других умел сдерживать эмоции.
– Прошу прощения. – Залмановиц глубоко вздохнул и посмотрел на трех следователей. – Это не ваша вина.
– Да наша, конечно, – отрезал Бовуар. – Я облажался.
– Я тоже, – сказал Гамаш. – Именно я открыл сумку.
– А я позволила агенту Клутье продолжать игру в «Инстаграме». Даже похвалила ее, – сказала Лакост, покачав головой.
– Ни один из нас не выглядит хорошо в этой истории, – признал Залмановиц. – Я – юрист, прокурор. Я должен был увидеть, что тут могут возникнуть проблемы. Но не увидел.
Он потер лицо руками, как будто пытаясь стереть с него выражение, говорящее о неудаче.
– Это верно. Основная тяжесть вины лежит на вас, – сказал Бовуар и улыбнулся, когда прокурор посмотрел на него.
Залмановиц хрипло хохотнул.
Перемирие.
