Однажды в 9-м, по-моему, классе, выгону подвергся и я. ГИП объяснял что-то про мощные ускорители атомных частиц, в которых можно было, благодаря созданию огромных скоростей, добиваться реакций захвата нейтронов и, возможно, протонов ядрами атомов. Он говорил, что в будущем, благодаря таким реакциям, можно будет изменять атомные числа. При этом одни элементы будут превращаться в другие. Он указал пальцем на маленькую кучку мусора в углу класса и сказал что-то вроде того, что из этой грязи можно будет при желании получать атомы золота.
Он стоял в углу класса, я сидел на второй парте перед его столом, на достаточно большом расстоянии от ГИПа и тихонько, под нос себе, проговорил: «Из говна конфетку делать». Непостижимым образом учитель расслышал сказанное мной, его возвышенное состояние духа, возникшее от рассказа о великолепных прорывах науки, было мгновенно растоптано и унижено этим тщедушным циником со второй парты. Раздалось сразу же громовое повеление: «Вон из класса. Родителей завтра же в школу». Я выскочил в ужасе.
Придя домой, я не сказал маме о своем проступке, потому что сильно боялся её расстроить, а жизнь наша в то время была далеко не радостной, и я хорошо знал, как нелегко маме. Поэтому я старался хорошо учиться и почти всегда получал пятерки по всем предметам, был достаточно послушным и даже робким подростком. В тот вечер к нам пришла тетя Галя, они готовились с мамой куда-то пойти, уже оделись и подошли к входной двери, как раздался звонок телефона. Сердце мое сжалось. Я решил, что это именно ГИП и что он вызывает маму в школу. Так оно и случилось.
Когда мама вернулась из школы, никакого наказания мне не последовало. На мои расспросы мама только сказала, что не ждала от меня такой грубой выходки. И лишь спустя пару лет, когда я уже учился в Москве, в один из приездов домой мама рассказала мне, как проходил разговор с Георгием Иосифовичем. Он усадил маму на стул, встал во весь рост перед ней и начал её распекать за то, что я так дурно воспитан. Мама заплакала от обиды и, в общем, от унижения. Нервы-то её в то время были на пределе. Тогда он остановил свои тирады, наклонился к маме и сказал почти шепотом:
– Мадам Сойфер. Перестаньте реветь! Ваш сын винтом в жизнь войдет. Нечего плакать. Идите и не обращайте внимания на мои слова. Я погорячился.
Запомнилось мне и как Перельман выставлял отметки за четверть. Это был особый спектакль. Он входил, садился за стол (за которым его было трудно застать во время обычных уроков), брал в руки журнал успеваемости и называл фамилию первого по алфавиту ученика класса:
– Абелевич!
Изя вскакивал и ждал своей участи, стоя за партой. ГИП шевелил губами, смотрел на страницу журнала и произносил тихим, но строгим голосом:
– Четыре, Изя.
– Но у меня же там три пятерки! Почему четыре?
– Ах вот оно что, Изя. Ну ладно, к доске. Оставь себе одну восьмую (предполагалось, что еще семеро не согласятся с предложенными им оценками и захотят с ним поспорить) и реши такую задачку. Далее следовала столь сложная головоломка, что до конца урока она оставалась неразрешенной, в журнале в строке Абелевич появлялся кол, после чего четверка за четверть казалась почти что подарком судьбы.
Пока Изя Абелевич маялся у одной восьмой доски, ГИП шел дальше. Следующим по списку был Слава Акимов, которого мы между собой звали с первого класса Сявой. Как Георгий Иосифович ухитрился узнать это прозвище Акимова, остается загадкой, но факт фактом:
– Сява! – вызывал Перельман, перед которым в журнале красовались две акимовских тройки.
– Да, Сява, не хочешь ты меня, мерзавец, радовать. И ведь не дурак какой-то, и предмет вроде знаешь. Раззява ты, а не Сява. Переименовать тебя надо бы. Ну ладно, садись, четыре.
Не могу вспомнить, почему и как я этому научился, но я начал особым образом оформлять результаты лабораторных работ по физике. По-моему, такой метод оформления я придумал сам, во всяком случае, никто в классе так не делал. В новой тетради я по центру страницы выводил крупными буквами название данного эксперимента и, слегка отступив, начинал описание с фразы: «Задача эксперимента». Эти слова я писал без отступа от края, но выделял их подчеркиванием. Дядя Толя подарил мне коробку цветных карандашей (в то время большая редкость, причем достаточно дорогая и бывшая нам с мамой не по карману). Я доставал один из карандашей и подчеркивал название эксперимента одним цветом, а слова «Задача эксперимента», идущие ниже, другим цветом. Каждый раз я старался писать всё очень аккуратно. Откуда у меня взялась такая манера занудливого и аккуратного описания, я вспомнить уже не могу.
