— Не надо иронизировать, дорогой мой русский, — сказал он грустно. — Я же не фантазирую. Я пересказал замечательную книжку, которую так не взяли в серию «С.Т.А.Л.К.Е.Р». Её написал такой же русский, как и ты, за десять лет до первой Вспышки. Но я подписываюсь под каждым словом печального умного романа ужасов, уважаемый наш азиат Клубин… И как не подписаться? У нас, грубо говоря, машина времени под боком, а мы двадцать лет в войнушку играем, лишь бы соседу не дать в ней разобраться… Я обобщаю, разумеется, и утрирую, — сказал доктор Горски непосредственно Клубину. — Не надо искрить камнями ваших уважаемых почек, высвечивая низость моего мысленного преступления перед человечностью. Ведь я в отчаянии, а отчаянье есть аномальная интенсивность известной природы…
А в отчаянии я, потому что мы в беде. А беда, повторяю, не в том, что мы не знаем как, почему и из чего возникла Зона, что было причиной Вспышки, почему локализация аномальных воздействий столь безумна и не воспроизводима в сфере нашего опыта… Мы ведь даже конфигурации Зоны не знаем, Клубин. Высота обнаружения аномалий — то триста, а то семьсот километров от поверхности, а то вообще спутник горит на десяти тысячах в зените… ну, про наше доблестное бурение… Срам! Только однажды мы зафиксировали воздействие на Зону извне — спасибо сверхновой Барнарда… Не в том беда, товарищ наш новый Плетень, что мы не понимаем, почему, оказывается, гравитацию можно наливать в вёдра, какова природа памяти аномального электричества, каким образом психоматрица конкретного человека записывается в стационарный геном и может быть воспроизведена в клоне… почему, наконец, возможна и существует машина времени… Беда в том, уважаемый Тускарор, что при нынешнем положении вещей мы этого никогда и не сможем узнать… понять… сплясать и спеть. Мы даже не начинали. И не начнём. Ни-ког-да. Вот беда.
— Так плохо с наукой? — спросил Клубин, оглядывая собрание.
— Так плохо с учёными! — закричал доктор Горски. — Фрагментирован сам инструмент дефрагментации, понимаете, дорогой боевой лунянин? Поэтому, милый белый араб, я и согласился на рабство в брюссельской комиссии… блюду и защищаю античеловеческие законы нашего любимого и дорогого Комиссара… Хайль Девермейер! Раз уж СССР нету… в геополитическом смысле, я имею в виду… А вот зачем здесь появились вы, политический убийца второго рода, я даже и помыслить боюсь. Ведь наш великий и ужасный шеф в очередной раз остался жив, вот, мы за него сегодня пьём горькую… Хватило бы и его одного, зачем нам второй такой… вы то есть…
Клубин, естественно, обомлел, а Эйч-Мент, естественно, вступил.
— Позволено будет сказать рабовладельцу пару слов? — спросил он для начала вежливо.
— Конечно, шеф! — выговорил доктор Горски с энтузиазмом. — Но если только вы сразу признаете: о «Планете Камино» я при новичке и словом не помянул!
Тут обычная вежливость Эйч-Мента и покинула его.
Бутылка с чаем опустела. Встряхнув головой, Клубин включил систему прозрачности салона. Было уже около восьми вечера, солнце скрылось за зданием Штаба, горели фонари. Клубин вытащил очки, протёр замшевым уголком, надел. Стоянка оставалась пустынной. Ни души не было и на плацу. Принтер с натугой жужжал, словно всё пилил железо.
Отчаянье доктора Горски было действительно понятно. Оружие в Зоне не решало ничего. Начиналось-то всё хорошо. Когда прошёл первый шок, когда все газетные утки оказались реальными индюшками, первоклассными, жирными индюшками, когда эвакуировали выжившее население, когда из могил ещё не вышли «триллеры» — вперемешку с национальными гвардиями пострадавших государств хлынули в Зону первоклассные учёные. Неудержимо, без подготовки, иногда с одними только ноутбуками наперевес, сначала в основном через Украину. Хлынули. И за пару лет погибло более четырёхсот учёных класса «А», включая четырёх нобелевских лауреатов.
