— Молодая женщина. Себя называет консультантом. Весьма самоуверенная. Красивая, если вам такие нравятся. — В ее глазах внезапно вспыхнула ненависть ко всякой женщине моложе ее. Нетрудно было вообразить ее во время круиза: по вечерам она будет переодеваться в один из нарядов одалиски, который не удалось продать ее магазину. Она возьмет с собой ворох таких одежд и создаст образ жизни, которому бы они соответствовали. Он не мог себе представить, на что это будет похоже, но был способен вообразить пышный отдых в еще более экзотичной обстановке. Она покроется бронзовым загаром, осветлит волосы; голос ее станет ниже, ногти длиннее. Она посвятит все свое время собственной внешности, но постепенно утратит то высокомерие, каким всегда отличалась, когда находилась в своем магазине, заведет таких же подружек и будет заразительно и зло смеяться над всем и над всеми. Она займется поисками мужчины, и ее не будет беспокоить, пьющий он или нет, потому что она и сама теперь сможет выпивать. Герц искренне пожалел о достойной, даже недоступной женщине, которую привык видеть сквозь витрину магазина.
Надо полагать, каждая женщина стареет как умеет. Он не особенно задумывался над этим вопросом. Но старение вообще грустная вещь. Единственной женщиной из тех, кого он знал, которая переносила это бесстрастно, была Джози, хотя у нее самая трудная пора еще впереди. Фанни в его глазах не менялась с девичества, с пятнадцати лет. Даже в Нионе, бледная и немногословная, она сохранила что-то из своей юности, или это ему так показалось. Она была картинна, какими иногда бывают женщины; в этом их нерушимая привлекательность. Это была редкая особенность, и не из самых легкодоступных, она была дарована им другими людьми, всеобщим одобрением, так что им не приходилось трудиться, чтобы ее заслужить. Именно непоколебимая уверенность в себе делала Фанни непроницаемой для чужих мнений. Это была завидная способность или, скорее, неспособность. Что у нее было на сердце, он никогда не знал.
— Вы говорите, консультант? Врач?
— Нет. Какая-то новая работа, которой сейчас, похоже заняты все. Ее фамилия Клэй. Она может вас проконсультировать. Я уезжаю только в конце месяца, так что, может, еще увидимся. А потом — кто знает? Кто вообще знает, что будет потом?
Проводив ее, он снова сел к столу и опустил голову на руки. Он никак не мог отказаться от этой квартиры, хотя она больше его не устраивала. Наверное, он мог бы найти другую, которая на этой стадии его жизни, вероятно, была бы не хуже. А если он решит остаться, его покой будет нарушен шумом из магазина и звуками чужих шагов. Но ему не улыбалось вновь превратиться в просителя. И он предчувствовал перемены, которые он не сможет контролировать. У новой арендаторши будет более выгодный арендный договор. Вновь может оказаться, что весь мир в заговоре против него, и это, скорее всего, правда. У него оставалось три года в запасе. Мысль, что за это время он может умереть, больше его не пугала. Теперь это казалось ему гарантией безопасности.
— Я рад, что ты позвонила, — сказал он. — Я все равно собирался позвонить тебе в ближайшее время, пригласить на завтрак…
— Я не для того, чтобы позавтракать с тобой, — сказала она. — У меня нет времени. Поэтому я и предложила встретиться здесь.
«Здесь» означало кафе «Синяя птица» на Кингс-роуд, куда ей было легче добраться из Уондзуорта и где было посвободнее, чем в их любимом ресторане.
— Я не на машине, — сказала она. — Я шла пешком.
— Пешком? Это приличное расстояние.
— Мне нужно было время подумать. Мне многое нужно обдумать, Юлиус.
Она действительно казалась непривычно задумчивой. Заметно было, что она оделась со всем тщанием: на ней был твидовый костюм, который, наверное, считался стильным лет пятнадцать тому назад. На лацкане ее жакета он с приятным удивлением заметил гранатовую брошь, которую подарил ей на свадьбу. Это усиливало непривычное ощущение ее зрелости, как будто она училась выглядеть так, как выглядят другие женщины, когда хотят казаться серьезными. Даже ее волосы улеглись в некую прическу. Она пристально глядела сквозь него, как будто заблудившись в собственных мыслях, и совсем забыла про кофе.
— Что-то случилось, Джози?
— Можно сказать, случилось. Во всяком случае, изменилось. Я уезжаю, Юлиус. Уезжаю из Лондона.
— Куда?
— В Мейдстоун, к матери. Она больна. Ей восемьдесят шесть лет, Юлиус, и она живет одна. Кроме соседки, о ней некому позаботиться. Я одна у нее осталась. Так что я еду домой, чтобы за ней ухаживать.
— А как же работа? Том?
Она вздохнула:
— Я слишком стара и для того, и для другого. Я буду скучать по работе, но, пожалуй, я уже мало на что гожусь. В случае необходимости смогу начать свое дело. Но это, конечно, сомнительно.
— Что на это говорит Том?
— Он найдет мне замену, разумеется. И дома, и на работе. Том все еще видный мужчина. Ты знаешь, он ведь моложе меня?
— Нет, я не знал.
— На семь лет. Вначале это не имеет значения, но потом… И я не была счастлива.
— Я думал…
