– Да, – встала Сириа и протянула стражнику бумаги. – Это обследование из апотекариона. Оно показывает, что, я хочу прочитать «тело Тараэля Нариса неведомым образом состоит из разных частей других тел. Всё вместе держит магический заряд неведомого происхождения, который способен привязать душу к этому телу. Так же, установлено, что в ходе анатомичкой реконструкции, проводимой над Тараэлем примерно в лет четырнадцать-пятнадцать, он мог испытывать боль, сопоставимую с сожжением заживо. Это могло привести к расстройству психики», – Сириа стала беспорядочно метаться в бумагах и пергаментах, длинными пальцами раскидывая клочки листов и шурша ими, пока не нашла нужные. – Вот! Вот они! Это список приказов прошлого «Отца» Ралаты, который и выполнял Тараэль. Я требую, чтобы Тараэля отпустили на основании того, что он был вынужден выполнять приказы, под принуждением!
– Принуждением, – пробурчал Штеппфан, получив копию бумаги, где печатью Первого провидца заверена истинность слов Сириа и стал монотонно зачитывать. – Испытание на верность для неофита… получение страниц, добыть проход в храм любой ценой.
– Всё именно так! – Сириа, размахивая руками, стала едва ли бесноваться в суде. – Вы не понимаете, он просто жертва обстоятельств, которую нужно понять! Он был состоянии аффекта, когда это делал! Вы должны быть снисходительны к нему!
– В отношении Ралаты и её методов приёма неофитов суд направит в Трибунал Союза прошение о проведении расследования. А сейчас о документах. Но в приказах нет ничего об обязательном убийстве Найлака. Нет приказав о вскрытии старого приюта. К тому же, мессир Тараэль, вы подстрекали на убийство с особой жестокостью сестры «Прайд», несмотря на то, что данные указания были даны ранее другими лицами, – не добившись ответа, Штеппфан более спокойно продолжил. – Хорошо, – судья посмотрел на подсудимого. – Скажите, мессир Тараэль, вы осознавали цель, когда наносили Найлаку колющие ранения?
– Да… эта, – полилась река брани. Которую Штеппфан пропустил мимо ушей, – учувствовала в делах Ралаты. Они ловили мелюзгу на улицах Подгорода для опытов. Он зажимал рот Лето, когда нас ловили… он был тогда…
– Лето – это ваш друг?
– Да, – сокрушённо ответил Тараэль. – Был моим другом.
– Хорошо, – кивнул Штеппфан, – суд принимает документы, предоставленные стороной защиты. – спустя пару секунд равнения пергаментов, Штеппфан продолжил. – У сторон есть ещё документы или заявления? – получив отрицательный ответ, он повёл дальше судебное заседание. – Тогда суд переходит к последнему прошению сторон. Обвинение.
– Мы просим принять во внимание тот факт, что мы осуждаем Тараэля по нашему праву, – холодно продвигает свою линию аэтерна. – Какие были приказы от Ралаты – нас не волнует. Это существо в состоянии припадка может перерезать множество народу. Это мясник у которого руки по локоть в крови, и чтобы избавить общество от опасности, а самого Тараэля «исцелить» от душевных мук раз и навсегда, Комиссия просит суд, руководствуясь статьями шестьдесят первой, сто второй Уголовного Статута Аристократической республики Арк, приговорить Тараэля к смертной казни через сожжение.
– Хорошо. Каковы требования защиты?
– Мы просим суд, что к Тараэлю Нарису отнеслись с пониманием! Мы хотим, чтобы вы поняли, что пришлось пережить этому полуэтерна! Он вам не просто кусок мяса, он живое существо, способное думать и чувствовать, и мы просим суд, чтобы к нему проявили снисхождение, он ведь так настрадался!
– Это не помешало ему без зазрения совести перебить кучу народа, – колко отметил «Сигилит».
– Каково последнее слово подсудимого? – уточняет судья.
– Нет его… только желание покоя, – Тараэль сложил голову на руки закрыл лицо ладонями.
– Хорошо. Суд удаляется для вынесения решения.
Уйдя в отдельную маленькую комнату Штеппфан глубоко задумался и размышлять было над чем. С одной стороны, он может завалить Тараэля статьями и отправить его на верную смерть… делов-то. Но с другой стороны, именно Ралата и деяния её прошлого лидера привели к тому, что Тараэль превратился в палача, не знающего жалости. Нарис – плод её больной жизни, апофеоз и проклятье, рождённые от спесивого желания «Отца» что-то найти, от цели, поставленной в абсолют. Тараэль превратился в того, кого сам и ненавидел… в живущего ради безумной цели. Только сейчас, только когда в Подгород потекли деньги, Ралата стала изменять своим принципам, она постепенно оставляет жестокость и дикарство. К тому же непринятие во внимание требований двух субъектов Союза может стать ударом в шаткое равновесие и мир. Помиловать нельзя, это простой вывод, но и осудить его как обычного маньяка не позволяет что-то в сердце. И всё же, собравшись с силами, он взял перо, положил пергамент и стал писать.
Выйдя через час, он прошёл в зал и стал возвещать приговор. В конце речи, когда были зачитаны массивные вводная часть, Штеппфан перешёл к самому главному:
