Весь тот день он пребывал в приподнятом настроении, катался на санях и т. д. Лишь к вечеру он опять погрустнел и, по-видимому, снова стал бояться лошадей.
Тем вечером нервный приступ и потребность в ласке, надо признать, были выражены слабее, чем в предыдущие дни. На следующий день мать взяла его с собой в город, и на улице он испытал изрядный страх. На другой день он остался дома – и был очень весел. На следующее утро он проснулся перепуганным около 6 часов. На вопрос что стряслось, он ответил так: «Я чуть-чуть притронулся пальцем к своей пипиське. Потом я увидел маму совсем голой, в одной рубашке, и она показала мне свою пипиську. Я рассказал Грете[145], моей Грете, что мама делает, и показал ей мою пипиську. А потом быстро убрал руку от пиписьки». На мое замечание, что или «совсем голая», или «в рубашке», Ганс возразил: «Она была в рубашке, но такой короткой, что я видел ее пипиську».
Все это в целом – не сон, но своего рода мастурбационная фантазия, тождественная сновидению. То, к чему он принуждает мать, служит, по всей видимости, оправданию в собственных глазах: раз мама показывает пипиську, мне тоже можно.
Из этой фантазии допустимо сделать два вывода: во‐первых, материнское порицание в свое время оказало на Ганса немалое влияние; во‐вторых, разъяснение по поводу отсутствия у женщин пиписьки не было им воспринято. Он сожалел о том, что дело обстоит именно так, и в своей фантазии прочно держался за прежнюю точку зрения. Быть может, у него имелись какие-то причины не верить словам отца.
Еженедельный отчет от отца Ганса: «Уважаемый г-н профессор! Прилагаю продолжение истории моего сына. Это интереснейший отрывок. Быть может, я позволю себе посетить Вас в понедельник, в приемные часы и, если удастся, приведу Ганса – если, конечно, он согласится. Сегодня я спросил, хочет ли он пойти со мной в понедельник к профессору, который отнимет у тебя твою глупость.
После этого он охотно и с удовольствием дал свое согласие.
Воскресенье, 22 марта. Чтобы несколько расширить обычные воскресные занятия, я предложил Гансу поехать сначала в Шенбрунн, а уже оттуда отправиться в Лайнц в середине дня. Таким образом, ему пришлось пройти по улице от дома до здания Гауптцолламт[146] у станции, а также от станции Гитцинг до Шенбрунна и обратно к станции парового трамвая Гитцинг[147]. Он успешно проделал весь путь, но торопливо отворачивался, когда в поле зрения показывались лошади; судя по всему, животные продолжали внушать ему тревогу, а отворачивался он по совету матери.
В Шенбрунне он неожиданно начал выказывать страх перед животными вообще, хотя обыкновенно разглядывал их с искренним любопытством. Так, он наотрез отказался заходить в помещение, где содержался жираф; не захотел навестить слона, которым, как правило, любовался; и явно боялся всех крупных животных как таковых, зато развлекался вовсю, разглядывая маленьких. Среди птиц на сей раз он испугался пеликана – чего раньше никогда не было – наверное, тоже из-за величины этой птицы.
Я спросил его: «Похоже, ты боишься больших животных, а знаешь, почему? У больших животных большие пиписьки, так что ты на самом деле боишься больших пиписек».
На этом наш разговор оборвался, и в последующие несколько дней его страх как будто опять увеличился. Он не решался выйти за дверь, хотя его исправно подводили к ней после обеда».
