И вдруг в телефоне, о котором я впопыхах совсем забыла, что-то звякнуло, и с настойчивым треньканьем меня выдернул из гамлетовских-если бы-он-был-девочкой размышлений ВотсАп.
— Соня! Соня! — закричала в ухо Даха. — Наконец-то!! Ты где?! Ты что?! Тут все с ног сбились! А твой Павлин так орал по Скайпу, что Маню телефон в пиво уронил! Ты цела? Жива?!! Как ты, родная?!
— Bonjour, Sophie! — пробасил где-то рядом гигант.
— Бонжур, — ответила я и перешла на шёпот, прикрыв рукой смартфон. — Я сейчас Воронеж проехала. Я из дома сбежала. Насовсем.
— Сбежала?! — на весь вагон из трубки заорала Даха. — Ну ты моща! Ну ты умничка! Поздравляю! Это же… просто праздник какой-то! Я сейчас… Я соображу!!
— Тише, — попросила я.
Но поздно — все на меня посмотрели, а Лев по соседству изумлённо изогнул бровь и вытянул мощную шею к нашему купе. Вот чёрт! Кажется, излишнего внимания не привлекать не получилось… Пусть не смотрит: Анна Каренина тоже в поезде познакомилась, и к чему это привело? То-то же!
И связь прервалась.
— Ты из дома ушла? — спросил мальчик, вновь расширив карие глазки, окаймленные светлыми ресницами.
— Это образно, — пробормотала я, желая провалиться под пол. — Метафора и гротеск.
— А что такое гротекс? — спросила девочка, переставая жевать котлету.
Кажется, даже её косички с бантиками изогнулись в знак вопроса.
— Преувеличение, — осипнув, ответила я и прокашлялась. — Чтоб ярче звучало, в книжках…
Ну вот зачем Даха радовалась так громко?
У персиковой тётеньки хватило такта только кивнуть и всунуть детям по бутылочке Пепси-Колы, а у кубанской бабушки с боковой полки на деликатность был дефицит.
— Шо ты, Соня, правда сбежала? Довели, ироды? — с предвкушением рассказа размером с сериал она поправила на груди цветастый халат, надела розовые тапочки и придвинулась поближе.
— Нет, — соврала я, чувствуя, что мне проще чемодан себе на голову надеть, чем объясняться.
Лев подмигнул и, поднявшись во весь свой богатырский рост, поманил куда-то в сторону тамбура. Вот ещё! И тут же кольнула совесть: он же мне помог… Не хорошо… Но вопреки привычке всем быть обязанной, я нашла в себе силы только улыбнуться и отрицательно мотнуть головой. Не хочу, не буду, и точка! Даже если это не вежливо.
Я поблагодарила соседку за угощение и залезла на свою полку, радуясь, что купила билет на верхнюю. Развернулась спиной, оставляя всем и каждому волю думать обо мне что угодно, и с ощущением нахальной мятежницы воткнула наушники в уши. Покопалась в рюкзаке, стараясь не расплакаться от избытка чувств.
Хуже не придумаешь, если начнут утешать и допытываться. Нет ничего более пустого, чем разговоры в поезде — они, как кроссворды в газете или сборник анекдотов на плохой бумаге, попользовался и забыл в туалете. Во мне проснулась скупость на досужую болтовню. Нет, я теперь другая, и повторять танец с граблями, как с Павлом, не стану!
В нутре рюкзака я нащупала глянцевую обложку книги и потянула на себя. Что это?! Удивилась — не помню, когда я сунула к самым необходимым вещам томик с поэзией Гюго на французском. Любимая книга! Редкая, — наверное, потому и захватила с собой в числе самого необходимого, на подкорке прописалось. Я прижала книгу к груди, вдыхая запах корешка, напоминающий о студенческой жизни и поиске чего-то для души на развалах возле Публичной библиотеки.
О, этот запах был настолько мой! Единственное, что я всегда знала о себе, и что было несомненной правдой — я книжный червь, балдеющий от изысканных строк, от аромата страниц и полёта чужих мыслей, которые так легко присвоить, если созвучны! И поспорить в мыслях с автором, не боясь быть осмеянной.
Я раскрыла книгу наобум. Страница 193, “Paris bloqué”.[27]
Прочитала, переключая себя почти насильно от неловкости, плацкарта и монотонного стука колёс по рельсам. Но секунды спустя я нырнула с головой в иное измерение — в красоту слов, аллюзий и ритма в стихах великого француза:
