— Да, сэр, — ответил Гилвин. Он подошел к креслу и достал трость. Когда он снова обернулся, Фиггис приветствовал его улыбкой:
— С днем рождения, мой мальчик!
На южной стороне Лайонкипа полуденное солнце грело даже сквозь заложенные кирпичами окна и перегороженные балконы. Их загородили много лет назад. Стояла середина лета, и комнаты в королевском южном крыле нещадно нагревались, что было невыносимо для королевы и ее слепых слуг. Так как в крыле не было окон, вернее, таких окон, которые можно было бы открыть, свежий воздух стал настоящей роскошью. В полдень, когда солнце раскаляло помещения до предела, в крыле царила жуткая тишина. Из-за толстых стен не долетало ни звука; даже птичье пение не нарушало затишья. Кассандра, сидя у зеркала, думала: интересно, суждено ли ей еще когда-нибудь услышать, как поют птицы. Иногда она даже не могла вспомнить, на что это похоже. У нее, разумеется, было несколько птиц в клетках — Акила никогда не оставлял ее желаний неисполненными. Но голоса пленниц звучали совсем иначе, чем пение вольных пташек на лугах Хеса.
«Хотя бы однажды, — мечтала она. — Услышать птицу… Увидеть дерево…»
Акила не жалел средств, чтобы сделать ее тюрьму привлекательной. Он выстроил для нее новые комнаты, новые гардеробные и даже устроил внутри целый сад. У королевы было множество слуг, все исключительно ловкие, несмотря на увечье. Сама она за шестнадцать лет плена перевидала множество людей. Но ни один не видел ее. Ни один. Ни разу.
«Увидеть бы небо».
При всей изобретательности, Акила не мог ей этого устроить.
Кассандра откинулась назад, позволяя Джансиз расчесывать свои волосы. Джансиз жизнерадостно трещала про лунное затмение и про то, что весь Лайонкип собирается наблюдать за ним. Хотя сама она не могла увидеть это событие, оно ее все равно радовало, а Кассандру такое положение дел сбивало с толку. Жизнерадостность Джансиз всегда ее озадачивала. Кассандра наблюдала за их отражениями в зеркале. Зеркало, без сомнения, являлось волшебным, показывая их по-разному. Джансиз изменилась за прошедшие шестнадцать лет. Кожа увяла. В волосах показалась седина. Но Кассандра осталась прежней. Ее волосы сохранили тот же оттенок воронова крыла, какой был в момент, когда она надела амулет. Ни единого седого волоска.
Джансиз продолжала расчесывать ее. Кассандра ощущала, как пальцы подруги расправляют локоны — с теплой заботой, словно пальцы матери. Их отношения давно уже напоминали любовь матери и дочери.
— …и Мегал будет там, и Фрин из кухни, — продолжала Джансиз. — Да, я слышала, что и генерал Трагер тоже. Настоящий праздник, — Джансиз печально улыбнулась и перестала причесывать госпожу. — Хотела бы я посмотреть.
Кассандра повернулась к подруге. Ее глаза, белые, слепые, не утратили глубины. Сейчас в них было сожаление. Кассандра забрала у подруги щетку.
— Другие расскажут тебе обо всем, а ты передашь мне. Вот будет здорово, правда?
— Да, — кивнула Джансиз.
— А завтра праздник уже пройдет, и мы обе перестанем постоянно слышать о нем!
Джансиз рассмеялась.
— И у других останутся воспоминания. А у нас с тобой — ничего!
Звучало не смешно, но Джансиз всегда справлялась со слепотой при помощи черного юмора. Она так и не привыкла к ней за шестнадцать лет, но больше не проклинала Акилу за жестокость. Таков был странный извращенный дар, преподнесенный Акилой Кассандре, но она была благодарна и за это. Иногда она чувствовала стыд. Знать, что Джансиз ослепили ради нее — тяжелая ноша. И отплатить за такую жертву нечем…
— Мы попросим Фрина приготовить на сегодня особый ужин, пока он не умчался смотреть на затмение, — проговорила Кассандра. — Поедим пораньше и устроим собственный праздник.
— Но я смогу сходить туда, правда ведь, Касс?
— Конечно. Сходи и развлекись. Расскажешь мне обо всех проклятых чудесах, когда вернешься. А я буду ждать тебя.
Джансиз очаровательно улыбнулась. Она нащупала щетку в руке Кассандры и снова взялась за работу. Кассандра пыталась расслабиться. Ей было жарко, она чувствовала раздражение и хотела к людям — людям, которые видят. Как ей хотелось уничтожить бесчисленные слухи, сопровождавшие ее, и позволить всем в Коте увидеть свою королеву, доказать, что она не уродлива, а кожа ее не обезображена проказой. Она все еще прекрасна.
И в этом состоит ее проклятие.
«Я старая, — подумала Кассандра, изучая себя в зеркале. — Но старой не выгляжу».