«Черная моль» — так звали бандитку, скрывающую свое лицо под вуалью. Ее глаз почти никто не видел, но о ней знали все. За ней охотились чекисты и до смерти боялись те, кто попадал под ее влияние. Беспринципная и безжалостная женщина легко подчиняла себе людей и манипулировала ими, творя зло и беззаконие ради наживы. По слухам она являлась в прошлом анархисткой и активно помогала тем, кто пострадал от рук большевиков, но, устав сражаться за неопределенное будущее, под флагом революции открыла увеселительное заведение под названием «Очи черные». Элитный кабак посещали богачи, платившие огромные деньги за удовольствие называться постоянными клиентами, но для многих из мужчин вечера, проведенные в компании «чернооких» девиц, становились последними в их жизни — их грабили и убивали. Казалось бы, неприкосновенная и могущественная женщина — хозяйка заведения — неуязвима, пока в общественность не просачивается слух о том, что у нее есть потомок, которого тут же окрестили «Личинка Черной моли». Именно он открывает дверь в прошлое, которое ужасает: хрупкая дама, которая на первый взгляд, является жертвой революции, совсем не та, за кого себя выдает.
Мне было четырнадцать, когда мое сознание перевернулось. Я узнал, что расстреляли несколько моих сверстников-гимназистов желающих мстить за убийства их семей. Странное время — тысяча девятьсот девятнадцатый год… Возможно, дело в двух одинаковых цифрах, как утверждала Анна Львовна… Но я уверен, что они тут ни причем… Все дело в людях. Они — главное зло на земле. Я тогда еще не знал, что изгнанием из гущи основных событий страны меня «наказала» мать, оградив тем самым от боли и страданий.
Какова была жизнь человека, увезенного прочь от кипящего котла, в котором варилось блюдо под названием «новое время» со вкусом крови и слез миллионов людей? Я рос как милый цветок в горшке, рефлекторно реагирующий на заботливое отношение своих попечителей. Мы жили в Крыму, в отдаленной местности, название которой ничего не скажет, потому что, как оказалась, его нет ни на картах и вообще о нем мало кто знает. В зелени среди скалистой местности укрывался небольшой домик, принадлежавший когда-то семье моей настоящей матери (мне долго лгали на этот счет). Ее — а значит и моя — родня отставила этот свет еще в начале века. Они — а значит и я — были лишены всего нажитого имущества. И, как полагаю, потери были велики, потому как дед мой служил при дворе и, мягко говоря, был человеком не бедным. Он был камергером, а этот чин жаловался только самым достойным людям. За что мой родственник пострадал, а вместе с ним и вся его семья, я не знаю. Слышал, что он стал жертвой интриг, потому как водил дружбу с людьми, неугодными тогдашнему правительству.
— Значит, этого захотел Бог, — капризно произносила тонким голосочком Анна Львовна. Она приходилась мне теткой по матери. Старая дева давно жила одна и с удовольствием согласилась укрыться от толпы людей, вызывающей у нее смятение и тоску. На самом деле эта женщина была не в себе (так утверждали врачи, как мне доверительно призналась Лукерья, призывая не слушать всю ересь, которую та говорит, ведь я получал домашнее образование и смотрел на мир глазами Анны Львовны). О том, что на самом деле происходило далеко за пределами наших стен, я узнавал из нашептываний Лукерьи перед сном, она, словно голубиная почта, связывала меня с «большой землей». Где-то там творили революцию, и это было хорошо… Люди строили новый мир, в котором кто был ничем — тот станет всем! Звучало очень многообещающе… Особенно для Лукерьи, которая как заклинание пропевала гимн свободы, особенно выделяя несколько полюбившихся строк:
Я тоже негромко подмурлыкивал незамысловатый мотив, представляя себя огромным человеком, шагающим по поверхности земного шара, такого же гладкого и круглого, как глобус. А потом мое мнение о революции изменилось. Я пришел к данному выводу, когда прочитал заметку о погибших мальчишках-гимназистах, среди которых мог быть и я, ведь моя семья тоже пострадала… И я бы тоже мог встать на путь мести, желая восстановить справедливость… И примкнуть к партизанскому движению против большевиков. Правда, наши трагедии разнятся датами: у расстрелянных четырнадцатилетних ребят, семьи пострадали в восемнадцатом году, став жертвами мстительной акции за пролитую кровь вождя революции… Особенно меня поразило в этой истории то, что большевики заставили раздеться их донага и вывели на мороз, а после ограбили, растащив одежду… Прочитал я это в нелегальной пожелтевшей газетке, которая случайно послужила оберткой для продуктов, принесенных Лукерьей с рынка. После этого случая мне до смерти стало интересно, что на самом деле происходит за пределами маленького островка «счастья» на который я был сослан против моей воли. Я чувствовал, как во мне просыпается воинствующий коротышка-Наполеон, о котором я знал по рассказам Анны Львовны. Втайне от нее я восхищался этим великим стратегом. Мне захотелось стать победителем какого-нибудь сражения (как минимум того, которое происходило внутри меня).
