Но самый существенный вопрос Алиде не хотела обдумывать наспех. Как удастся прятать Ханса, когда Мартин будет спать под той же крышей? Ханс не из тех, кто храпит, а что, если он все же начнет храпеть? Или чихнет ночью? Или закашляет? Когда к ним приходили гости, Ханс умел вести себя тихо, а что будет, когда Мартин начнет по-настоящему жить в том же доме? Его не обманешь байками о призраке прабабушки. Алиде сжала руками лоб и щеки. Как долго она так стояла? Она потихоньку направилась к дому. Во рту ощущался привкус крови. Она прикусила щеку. Чердак! Ханса надо перевести на чердак. Или в погреб. Ей нужно соорудить под погребом кладовку или маленькую комнатку. Или использовать чердак. Он продолжается над хлевом и конюшней, а в промежутке наполнен сеном, кипы лежат так плотно, что обследовать чердак невозможно. И если тут построить комнатку, никто и не заметит. Ее можно построить за кипами сена, над хлевом. И поскольку Алиде кормит коров, ей нужно будет постоянно ходить на чердак, чтобы насыпать коровам сена через отверстие. Мартин, очевидно, никогда не поднимется на половину хлева, он не умеет доить коров и не любит работу в курятнике, так как в детстве петух едва не выклевал ему глаз, а корова оттоптала ногу.
Неудивительно, что Мартин решил заняться агитацией, с животными он бы никогда не справился. Помимо того, животные издают разные звуки и потому Ханс может свободно чихать и кашлять. Над хлевом и бревна потолще, между балками по тридцать сантиметров песка. Ничего не будет слышно. Алиде начнет строить комнатку сразу же как только уведут Ингель и Линду и она сможет соорудить ее одна. На чердаке среди хлама имелись готовые доски. А спереди замаскировать комнатку сеном. Можно сложить сено в такие снопы, которые будет легко передвигать и на которые никто не обратит внимания, даже если поднимется на чердак.
Когда Алиде навестила Ингель, она попеременно то пристально вглядывалась в сестру, то не отваживалась поднять на нее глаза. После той первой ночи в муниципалитете Алиде старалась избегать ее взгляда, ей казалось, что сестра сторонится ее. Теперь же, когда Алиде увидела список, она почувствовала необходимость пойти к сестре. Порой она забегала к Ингель посреди рабочего дня, чтобы только посмотреть на нее. Так стараются наглядеться на человека, с которым расстаются навсегда. Алиде делала это тайком, когда Ингель была занята скотиной, относила клевер коровам и была сосредоточена на своей работе. То же касалось и Линды. После той ужасной ночи девочка почти онемела. Она выговаривала лишь «да» и «нет», и только когда ее спрашивали, на вопросы посторонних она не отвечала. Ингель приходилось разъяснять сельчанам, что Линда едва не осталась под копытами вставшей на дыбы лошади и так испугалась, что перестала говорить. Это наверняка пройдет со временем. На кухне Ингель беседовала и смеялась за двоих, чтобы Ханс не обратил внимания на молчаливость Линды. Однажды Алиде застала Линду, когда она пыталась проткнуть вилкой свою руку. Девочка выглядела отсутствующей и в то же время сосредоточенной, тугие косички сжимали ее виски и она не заметила Алиде.
Линда целилась в середину ладони и туда направила удар. Она даже не изменилась в лице, когда вилка угодила в руку, лишь рот беззвучно приоткрылся. На какой-то миг внутренний голос Алиде поддержал намерение Линды ударить снова, сильнее, со всех сил, но сразу, как только это дошло до сознания, она вздрогнула и остановилась. Нельзя такое думать, и неправда, что тот, кому в голову приходят такие недобрые мысли, и сам плохой человек. Ей нужно подойти к Линде, обнять ее и погладить, но она не могла. Ей не хотелось дотрагиваться до девочки, ей было противно. Противно также было свое собственное тело и тело Линды и особенно тот тонкий слой как бы восковой пленки, который образовался на ее коже. И Линда ударила вилкой, подняла руку и ударила снова. Алиде увидела, как покраснела ладонь, и рука ее сжалась в кулак. Во дворе затявкала Липси. Тявканье вернуло Алиде в кухню. Линда с остекленевшим взглядом не шелохнулась, она все еще держала вилку, но больше не ударила. Алиде отняла у нее вилку. Вошла Ингель, и Линда выбежала во двор.
— Что с ней случилось?
— Ничего особенного.
Ингель больше ничего не спрашивала, бросила лишь: «Какая ужасная весна».
— Скоро выйдем на поле в одних кофтах.
Приближался тот самый день. Две недели, тринадцать дней, двенадцать, одиннадцать, десять ночей, девять, восемь, семь вечеров. Через неделю их уже здесь не будет. Дом больше не будет принадлежать Ингель. Она не будет мыть эту посуду и кормить кур. Не будет готовить корм для кур и красить нитки. Не будет смешивать соусы для Ханса, мыть волосы Линды березовым пеплом, спать в этих кроватях. В них будет спать Алиде. Она беспрерывно вздыхала, вбирала кислород ртом, ей не хватало сил глубоко дышать и втягивать воздух носом.
