— Ты не перебивай, а слушай. Дык вот. Как только касперы появились — мало кто ещё их видал. Всё больше ходунов боялись. Первый год тогда был. И вот, ребятня не спросившись на лисапетах в Летнево рванула. Ну и нету их. День к ночи — где робята? Никто не знает. А было как? Оказывается, ещё был малец один, дружбан ихний, только с ними не поехал — то ли батька работу ему какую спроворил, то ли ещё что. Родители тех, что пропали — к нему. Рассказывай, обормот, что знаешь. И Лизавета с ними… Ну тот и вывалил им как на духу — в Летнево, мол, оне собирались. Сдал, короче, товарищев своех. Батьки в топоры, матки — в плач. А куды дёргаться-то — ужо ночь на дворе. Худое ить время-то было по первый год — ходунов везде стойно грибов в сентябре. Те, значит, к батюшке — благослови, мол, на поиски. А Батя ни в какую. Ждите утра, мол. Тады и группу снарядим. Разошлись по домам, чё ж делать-то. Все-то разошлись, а Лизавета — скок на лисапет да и в Летнево. А дальше что было — могём таперича тока догадываться. В общем, мальчонки по утру-то обратно прикатили, страху натерпелися, трясутся все, что вон этот вот. — показал пальцем старик на Михаила. — Ну, батьки-то, им сраки, понятно, надрали — как сидоровым козам. А Лизавета словно провалилась куды. Детки-то бают: мол, мы в доме прятались, да слышали ночью как кто-то кричал — «Сынок! Сынок!», да только ещё больше перепугались. А Лизавета только к следующей ночи вернулась — без лисапета, ободранная вся, обкровавленная, осунувшаяся вся — точно старуха столетняя. Спрашивают её: где была, Лизавета? А та всё молчком, молчком. Поперву-то вроде и ничего, а потом и оказалось… Призраки в ней были, короче. Трое — кроме её самой. То мужским голосом загомонит, а то детским. И ведёт себя стойно — то ли баба, а то ли мужик. Соседи всполошились — кому надоть такое непотребство на селе? — к батюшкам её. Те, как ни упирались, вселения того не пресекли. А других — тех, которые в неё проникли — разговорили. И оказалось, что один — мужик, помер в восемнадцатом году, конь копытом его убил, ещё баба одна — на реке утопла ещё в семидесятых, а третий паренёк-солдат, от ран помер в войну. Говорить-то говорят, а выходить — никак. «Жить хотим!» — воют. — «За гробом худо нам!». В итоге, упокоили Лизавету-то. Вот такая история.
— Припоминаю что-то. — подтвердил верность рассказа Политыча Срамнов.
— Ты-то, Федька, помнишь, а оне-то — нет. — изрёк поучительно Степан Политыч. — А надо бы. Вроде все учёные, скоко уж ходим вместе? А Стену чтоб поставить — никто и нечешется. Оглянитесь-ка: гдей-то мы? То-то. Помните, с чем работаем, мужики. Валятся-то самые опытные всегда — которые страх и внимательность похеривают. Ладно, вроде не всполошили мы их. Вроде, можно идтить.
Нырнули в стену кустов, и чертыхаясь, треща ими — тоже не подумали — выбрались уже минут через пять. Снова тупик, с другой стороны уже деревенские дома покосившиеся.
И что? Взять хоть ту же Тверь — центр и новые районы ещё город, да и в центре-то улочек, застроенных ещё в позапрошлом веке хватает. Много таких городков на Руси. На карте город, а приедешь — деревня. И уклад жизни в них был деревенский. Ни воды, ни канализации, ни газа, ни телефона. А ещё говорят: вот продолжалась бы Советская власть — не было бы такого кошмара, как в последние годы. Она семьдесят лет продолжалась — а что изменилось в таких вот городках за это время с девятнадцатого века? Мало чего. Только что электричество провели — да и то не везде. Как жили люди при царе — так и при коммунистах продолжили. Нет, другие всё же цели были у КПСС, рулившей страной долгие годы. Далеки они были от народа. Да и народ тот же не считал их своими плоть от плоти. Потому и сгинули в одночасье в небытие. Демократы тоже молодцы. Попустили возжи, люди торговать кинулись. А инфраструктурой в стране так никто и не занимался. Потому и жили, и не жили даже — выживали. Особенно ярко это наблюдали те люди, которые жили в Москве, а по делам колесили по стране, да не по городам-миллионникам, а по таким вот, как Лихославль, маленьким, забытым городишкам.
Неустановленные лица делали своё как раз за этой улицой. Боромотал мотор, были слышны обрывки фраз. Крайним по улице темнел высокий, видимо, трёхэтажный дом за высоким кирпичным забором, который, словно тросами, оплетал то ли хмель, то ли девичий виноград, то ли какое иное растение-паразит, подобное первым. Замерли в кустах; несколько минут присматриваясь и прислушиваясь. Луна уже поднялась высоко и хорошо освещала улицу, отражаясь в лужах, вокруг стрекотали цикады.
— Там оне, как раз за домами. — прошептал Политыч. — Видишь дом вон тот, Федя? — пальцем указал на крайний дом Степан Политыч. — Можа, через нево, а то и огородами?
— Если эти мужики не дураки, они в дом человека по-любому посадили. — ответил Фёдор.
— Это если им есть чего опасаться. — вставил Папа. — А по ним не скажешь. Даже не шифруются. Это тут-то, да в такое время.
