Он не видел, как Глеб, стараясь не шуметь, залез на чердак гаража, и ухмыляясь, вернулся обратно, держа в руке ржавую косу с обломанной рукояткой. Подбросив ещё дров, брат Глеб скинул с себя тулуп и остался в поддёвке — камуфляжном армейском костюме. На погонах его куртке в отблесках костра сияли звёзды… Глеб, поплевав на руки, поднял с пола камень, и мерными движениями начал точить косу.
Вжик-вжик.
Вжик-вжик.
Вжик-вжик.
На востоке уже алело. Снег утих и торжественно и мрачно из-за верхушек припорошенных снегом сосен, на небо поднималось солнце.
Восемнадцатое марта. Запомните этот день!
Вопреки оптимистичным прогнозам Фёдора, Степан Политыч выздоравливал медленно. Почти месяц пролежал в кровати, а подниматься начал только в середине декабря. Какие бы чудесные превращения с пошатнувшимся здоровьем людей не происходили в последнее время, Политычу мало не показалось. Температура держалась почти неделю и старик метался в бреду. Баев старался навещать его каждый день, вкалывал антибиотики. Федя с Ваней рекрутировали старух — соседок, чтобы ходить за Политычем, пока сами метались по окрестностям. А беготни хватало! Получив в команду пополнение — в виде загадочного бородача Аслана — Фёдор не успокоился. Русков поставил грандиозную задачу, а именно: пройти все окружающие деревни и сёла, заглядывая в каждый дом, сарай, угол; собрать съестные припасы по погребам и сельникам; лекарства, спирт, и водку конечно же; проверить и отыскать посевной материал; скотину и птицу, ежели чудесным каким образам оная не разбежалась восвояси и не была пожрана перерожденцами и прочими новомодными упырями, словно мухи по весне выползающими из лесов и полей; да проще сказать — всё, годное в хозяйстве, общественном и домашнем, включая бумагу, карандаши, книги. Да разве упомнишь всё?! Увидел — хватай, набрал — тащи. Не можешь сам — зови с Села, там целая бригада на такие вот мародёрские дела скомплектована.
Уходили по заре, а возвращались затемно. Сколько одних мертвяков по местам упокоили — спичек в коробке не хватит, если пересчитывая, ломать. Федькина куртка покрылась рваными царапинами и следами мертвецких зубов. Шутка ли?! Каждый день — как на фронте. Опасность не отпускала и во сне, хотя сон у мужиков, вопреки ежедневному опыту, сделался крепким — ори над ухом, не разбудишь. Ранние подъёмы и постоянное пребывание на свежем воздухе поддерживали тонус, а постоянные тяжёлые физические нагрузки укрепили мускулатуру. Любо-дорого стало посмотреть на мужиков в бане, когда, скинув исподнее, они обнажали свои крепкие, налитые силой, здоровые тела! Прошли те времена и не вернутся больше, когда избалованные горожанки сменили кумиров на тщедушных, сладеньких и ужимистых мальчиков. Теперь, шагая по сельской площади по делам, или будучи от них свободными, Иван и Федор всё чаще стали замечать возрастающий интерес к своим персонам со стороны женского пола. Сущий грех вспоминать, а только и в храме на службе мужики ловили спинами жгучие взгляды. Ну а что? Улеглось потихоньку. Жизнь стала входить в новое русло. Свыклись люди, пообтесались в этой новой — и не такой уж плохой, если честно — жизни. И либидо, до поры задвинутое в отдалённые углы физиологии, стало просыпаться.
Что до Фёдора, то он не уставал удивляться себе самому. Ранее-то, по московской ещё жизни, до свадьбы, а то и после, за сладкой кокеткой приударить он был не дурак. Не то, чтобы ловелас: так, от случая к случаю. Женившись, понятно, подуспокоился, но всё же… Нет, нет — да и да. А тут… Глядя на стреляющих глазками и краснеющих при виде старшего лесных девок, что-то обычный огонёк не загорался, и Фёдор было испугался — а не закрылась ли калитка?! Как-то раз, парясь в бане, издалека завёл разговор на эту скользкую тему с Иваном и мужиками.
— Представляешь, вчера стою на причастие в храме. А сзади эта подкралась — ну, помнишь, блондиночка такая мясная, крепенькая, которая к нам клинья била у Тинки тогда? И прямо сиськами мне по спине елозит, прямо сиськами! Я хоть и в куртке на майку был — всё равно почувствовал: соски стоячие, упругие. Прикинь, да?! На причастии, чувак!!!
— Ууу. — завыл, зажав в руке мошонку Ваня. — Ну а ты чего?!
— А чего я?! — удивлённо развёл руками Срамнов. — Тупишь?! В храме, говорю, дело было…
— Надо было брать её за жопу — в храме, не в храме, — поучительно покачал пальцем Папа, свесившись с верхней полки, — и в кусты вести. А там…!!!
— Вэрно гаваришь. — кивнул, плеснув на каменку совок воды Аслан. — Я давно замэчаю — бабы у вас с ума сошли, оу. Раз сама завёт — надо брать. Бляди так делают, хароший, воспитанный баба — никогда. Вот у нас в ауле как? Захател бабу какой — иди к атцу. Нет иво — к брату иди. Гавари с ним. Так, как у вас — не бывает. Только блядь сама на мужика прыгает. А раз блядь, то сам знаешь для чего она, брат!
— Ну ты её вывел, короче? — сложив распальцовку, допытывался Папа.
— Да не… — отмахнулся Фёдор.
