Ещё последняя нам сластьдана в наследство:сначала в отрочество впасть,не сразу в детство.О, там обиды велики,победы хрупки,но утешают пустяки:косынки, юбки.Там каждый взгляд, что бросил они вздох невнятныйс подругами обговорёнтысячекратно.Там можно сделать встречный шагкак одолженьеи целоваться просто так,без продолженья.<p>* * *</p>В этот час, когда окна уже горятиз ноябрьской тьмы по краям фасадаи последние несколько дошколятмолчаливо ждут у крыльца детсада, —в этот час капризничает душа:ни гулять не хочет, ни даже в гости,у окна стоит, на стекло дыша,и ладони трёт в диатезной коросте.То ли скушно ей, то ли тошно ей,только знай сопит, только тянет шею:не видать ли там дорогих теней?Ведь придёт же кто-нибудь и за нею.<p>* * *</p>«Бог — это совесть», — сказала бабушка Вера.Под утюгом орошённая блузка дымилась.Бог в этот миг, обнаружив меня у торшера,щёлкнул разок по затылку, и вот — не забылось.Бабушка так говорила о глаженой блузке:«Вещь — совершенно другая! ведь правда? ты видишь?»С дедом они перекрикивались по-французски,только потом я узнала, что это идиш.Дед же Наум учил меня бегать и дратьсяи по-латыни ворчал, что хомини хомо —волк. Я не верила деду, я верила в братство,в дружество, равенство, счастье и бегство из дома.А ещё так смешно говорила бабушка Вера:«Честью клянусь», не просто «честное слово».«Бога гневишь, — вздыхала, — ну что за манера!Ты вот поставь-ка себя на место другого».<p>ТАЙМ-АУТ</p>Щепка лезет на щепку,точка на запятую,скрепка кусает скрепкув скобочку завитую.Книжка с другою книжкойсхлопнулись второпях:дрожью дрожит чуть слышнойтом о двух корешках.Кошки поют на крышахславу бескровным войнам,ангел с трубою, слышишь,время играть отбой нами разливать по фляжкамто, что даётся даромкошкам и деревяшкам,книгам и канцтоварам.<p>* * *</p>
