Садовский оторвал глаза от бумаги и смял ее в кулаке, превратив в маленький комочек. Он посерел и взглянул на Юру, всё ещё игравшегося с фуражкой.
— Э-э-у, месье, — снова обратилась гувернантка, — не найдётся ли для меня работы у вас? — она спросила, совершенно не понимая, что сейчас не до неё.
— Нет, пока нет.
— Оф, как жаль…
— Ну, что, Юрий Леонидович, пойдем купим тебе игрушек и сладостей? — как будто ничего и не было, бодро и радостно спросил Садовский, любуясь своим чадом. Мальчик запрыгал в отцовских руках. — Вы возвращайтесь, — сказал няне Леонид. — Благодарю, что присмотрели за моим сыном. Прощайте. Да! — вдруг опомнился командир. Лицо гувернантки просияло в надежде. Садовский снова потянулся за кошельком и снова ей что-то дал. — Это вам на обратную дорогу, на чай и все прочее. Всего доброго!
— П-прощайте… — расстроенно осунулась француженка. — Пока, Юра-а! — помахала белым платочком им вслед гувернантка, и мальчик, глядя на неё из-за папиной спины, помахал в ответ своей ручонкой.
— Лиза, а ну-ка погляди на неё, на доченьку мою, — попросила одна крестьянка, впуская Елизавету в свою избушку. — На спинке у неё что-то такое выскочило и так мучает, так мучает!
Знахарка вошла в нехитро обставленную комнатку. На грубоотесанной кроватке лежала шестилетняя девочка.
— Здравствуй, милая! — подошла к ней Лиза. Девочка не ответила. — Покажи мне, где у тебя болит. Та повернулась к Елизавете спиной и подтянула платьице. Лекарь осмотрела образование.
— Оно у тебя чешется?
— Угу, — ответила девочка.
— И ждёт?
— Угу.
«Фурункул, — поняла Лиза. — Начался только.»
— Ну, что там? — забеспокоилась мать.
— Ничего страшного. Скоро пройдет. Разогрейте пока воду.
Женщина ушла. Лиза тем временем нашла в своей суме листья мать-и-мачехи.
— Ой, горяченькая совсем, — принесла мать котелок кипятка.
— Хорошо. Сейчас мы эти листья отпарим и будем прилаживать. Это поможет вашей доченьке. У нее фурункул. Внутри него есть гной. Это опасно. Вы об этом знаете. Вы можете прилаживать ещё и подогретый разрезанный лук, но я оставлю вам мать-и-мачеху. Пускай девочка кушает постную еду. Ей не помешают и чаи с шиповника. Та-ак. Как тепло? — спросила она у девочки, приложив к фурункулу листья.
— Да, — ответила больная уже более доверительным тоном.
— Вот и хорошо! — Елизавета взяла чистый кусочек ткани и положила сверху. — Так делайте, — продолжала она объяснять матери, — пока оно не раскроется и не вытечет гной. Когда же вытечет, то хорошенько протрите водкой это место.
— Благодарствуй, матушка!
— Скажите, дочка часто моется?
— Ой, если бы! Она такая упрямица! Говорит: «Не буду!» — и всё: ничего с ней не сделаешь. А что это как-то дало?
— Скорее всего, оно и является настоящей причиной. Если она будет также продолжать, то будет ещё хуже. Всё будет выскакивать один за другим. Это больно и нешуточно.
— Ты слыхала, доченька?
— Я буду! Буду мыться, мама! — испугалась девочка. — Только бы оно побыстрее прошло.
— Пройдёт, если ты выполнишь своё слово, — уверила Елизавета.
— Вы творите чудеса! — призналась знахарке мать, провожая из дома. — Я никак не могла ее убедить, а вы так за пару минут. Ой, спасибо! У вас дар от Бога. Уй! — оскалилась женщина.
— Что случилось?
— Я сказала «от Бога», — объяснила та, ударяя себя по губам.
— Что же тут такого?
— Нельзя. Разве вы не знаете? За это могут и в тюрьму, и на каторгу. У меня были иконки, да попрятала их всех. Боюсь, чтобы не нашли как-то.
— Вы хотите сказать, что раньше веровали, а теперь нет?
— Да, так…, наверное, …
— Но разве Бог перестал существовать с приходом коммунистов?
— Нет… — растерянно ответила женщина.
— Неужели из-за воли людей вы готовы отказаться от веры, Бога, молитв?
Собеседница промолчала, не найдя что ответить.
— Человек меняется, а Господь никогда неизменен. Он всегда рядом и слышит наши молитвы и без икон. Поправляйтесь!
