Увы, никаких эпических схваток. Так что придется сочинять :)
Конечно! С удовольствием прочту эту сцену, когда закончишь.
Дай мне несколько недель.
Бабушка больна.
Отец сообщает об этом по телефону. Рак поджелудочной железы, быстро прогрессирующий, смертельно опасный.
Пока я вбиваю в поисковике «выживаемость при раке поджелудочной железы в пожилом возрасте» прямо за кассой, отец сообщает, что она отказывается от лечения. Мне требуется примерно пять секунд, чтобы осознать происходящее.
Я глубоко вонзаю ноготь большого пальца в ладонь, словно пытаясь выковырять собственную плоть. Продолжаю до тех пор, пока боль не становится жгучей, пульсирующей, нестерпимой. Наверняка бабушка просто драматизирует – она точно будет бороться. Она любит жизнь.
– Надеюсь, ты сможешь это понять, – говорит отец. – Она приняла решение.
Я прочищаю пересохшее горло:
– Значит, мы просто позволим бабуле покончить с собой?
Женщина, приближающаяся к кассе с охапкой книг, с тревогой отходит в сторону и принимается изучать витрину с кружками на литературную тематику.
– Это очень драматичная трактовка, – вздыхает отец. – Ты игнорируешь нюансы.
– А как точнее это сказать? – В панике я думаю, что бабушка уже не увидит, сколько я всего сделала. А потом, осознав свою эгоистичность, стыдливо сглатываю.
– Ей почти девяносто три года. Ее слуховой аппарат настолько ужасен, что она не может участвовать в разговоре. Он только изолирует ее. А ее пальцы так распухли и поражены артритом, что она даже писать не может. Мне продолжать? Лечение будет слишком агрессивным. Она не хочет этого.
Подавленная мыслью о мире без нее, я молчу, и отец принимает мое превентивное горе за согласие. Он кладет трубку.
Даже если я возьму в заложники всю индустрию слуховых аппаратов, пока они не выпустят удачную модель, единственное, что меня по-настоящему угнетает, – распухшие пальцы бабушки, ее неспособность писать: что это за жизнь?
И все же после смены я звоню ей в надежде, что мне одной удастся уговорить ее на борьбу. Мы во многом похожи.
Когда она отвечает на звонок, у меня перехватывает дыхание от облегчения; в глубине души я боялась, что ее уже нет в живых.
– Папа сказал, ты больна, и я не понимаю, почему ты не хочешь попробовать химиотерапию.
– О, милая, прости, я действительно хотела сказать тебе лично. Но я не знала как. Поэтому твой отец решил сделать это за меня. – Она медленно и тяжело выдыхает. – Учитывая прогноз… это просто не имеет смысла. Какую жизнь это будет поддерживать? Я бы предпочла знать, когда и как она закончится. Без сильной боли. Морфий помогает! – Бабушка делает паузу. – Ты же можешь меня понять?
Я могу, правда могу.
– Нет, я не могу. Это глупо…
–
– Ты можешь прожить еще год, а то и больше! Это реально! Я прочитала несколько исследований…
– Именно. Долгий, долгий год. Я не хочу страдать каждый его день.
В кои-то веки мне нечего сказать.
– Все в порядке, Наоми. Я не боюсь. Я просто устала.
Я молча и хмуро прохожу мимо переполненных баров, каждый из которых рекламирует свои предложения под «счастливые часы». Ирония этого не ускользает от меня.
Бабушка снова говорит:
– Могу я попросить тебя сделать кое-что для меня?
– Что же? – почти грубо спрашиваю я.
– Закончи свою книгу. Я хочу быть здесь, когда ты это сделаешь.
В сумочке я перекатываю свой серебряный ключ –
– Мне еще много что нужно написать и отредактировать.
– Напиши финал, а с остальным разберешься позже.
После долгой паузы я соглашаюсь. А потом, спускаясь по лестнице на станцию метро, добавляю:
– Тем более что промедление смерти подобно.
Это чудо, но бабушка смеется:
– Именно.
Калеб постоянно забрасывает меня сообщениями –
Его последнее сообщение:
Ты все еще хочешь, чтобы я приехал сегодня вечером?
Я отвечаю утвердительно, после чего запрыгиваю в обжигающий душ и брею ноги, подмышки, внутреннюю поверхность бедер и живот. Затем делаю себе чашку чая и сажусь за кухонный стол; вода все еще стекает по моему телу. Ромео трется о мои ноги и шипит, когда капли воды попадают ему на ухо.
