— Не совсем. Внутреннее пространство моего черепа — единственное уединенное место, оставшееся на Земле.
— А что вгоняет тебя в грусть?
И на этот вопрос она ответила без запинки: тридцать последних секунд программы «Субботним вечером в прямом эфире»,[4] когда по экрану бегут цифры, а участники машут руками. По ее словам, означало сие следующее: мечта ведущего на эту неделю стала явью, и начиналась новая рабочая неделя.
Энни работала в инвестиционной компании ее отца, «Киндл инвестмент патнерс», чтобы понять, может ли она вкладывать деньги в маленькие компании и превращать их в большие. Она не считала, что такая способность у нее есть. Отец придерживался противоположного мнения. Она, не бахвалясь, говорила, что он — один из самых успешных венчурных капиталистов[5] Долины. Когда речь заходила о работе, в голосе Энни чувствовалась усталость.
— А что бы ты делала, если б не богатела и не финансировала технические решения, которые изменят мир? — спросил я.
Она обдумала мой вопрос.
— Я защищала диплом по вычислительной технике.
— Но энтузиазм иссяк.
— Не знаю, может, пошла бы в психоаналитики, потому что второй специализацией у меня была психотерапия. — Но тут же ее глаза блеснули, словно ее осенило. — Я стала бы ветеринаром.
— А может, психоаналитиком домашних любимцев? — предложил я. — Однажды у меня была собака, которой не помешали бы несколько часов на кушетке.
— Ты всегда знаешь, в каких ты взаимоотношениях с животными. «Корми меня, люби меня. Корми меня. Корми». Им проще довериться, чем людям.
— Людям тоже нужно есть.
— Это так здорово, когда рядом кто-то неподкупный.
Я рассказал Энни о себе. Вырос в Денвере, в семье государственных служащих, принадлежащих к среднему классу. Чуть ли не каждый уик-энд проводил в горах: походы, подъемы, рыбалка. Отчасти потому, что любил дикую природу. Отчасти — нуждался в убежище.
— Мой брат меня подавлял.
— У меня была та же история.
— С братом?
— С отцом. Он строит для меня большие планы. Называет меня «Улыбающаяся убийца». Я похожа на убийцу, когда улыбаюсь?
— Скорее, когда ухмыляешься.
— Он думает, что я — такая же, как он. Говорит, что я сделана из стали. — Она понизила голос: — «Энни, Киндлы-завоеватели».
— Для гунна ты одеваешься слишком уж красиво.
— Именно это я и хотела от тебя услышать.
Слушать Энни умела. При каждом откровении глаза ее широко раскрывались.
Я рассказал ей об инциденте, который помог мне завязать с медицинской карьерой. Я проходил практику в детской онкологической палате и очень привязался к девятилетнему мальчику с лейкемией. По средам проводил лишний час с Джейкобом, обычно за какой-нибудь настольной игрой.
Потом мальчик заболел пневмонией, которая, учитывая ослабленное состояние Джейкоба, свела бы его в могилу за две недели. Лечащий врач полагал, что мы не должны мешать природе, но я с ним заспорил: посчитал, что мы должны воспользоваться антибиотиками, чтобы справиться с болезнью легких, а потом надеяться на ремиссию. Логика в моем предложении, конечно, присутствовала, но о пневмонии я узнал через день после того, как пропустил ритуальный час с Джейкобом, меня мучило чувство вины, и я заспорил с лечащим врачом в присутствии родителей. Он попросил меня выйти в коридор и сказал, что я слишком привязался к пациенту: на медицинском жаргоне слова эти подразумевали непрофессионализм.
Глаза Энни широко раскрылись.
— И что ты ответил?
— Сравнил его с доктором Кеворкяном.[6]
Энни рассмеялась.
— Ты назвал своего босса убийцей. — Чувствовалось, что мой поступок произвел на нее впечатление. — Это или смелость, или глупость.
— Родители со мной согласились. Джейкобу прописали антибиотики. Он прожил на два месяца дольше.
На меня, разумеется, наложили взыскание. Не за смерть мальчика, а за слишком активный протест.
Чем больше я рассказывал Энни о себе, тем реже мой взгляд задерживался не на ней, а на блюде с закаменевшими начос.[7] Но я остро чувствовал ее реакцию. Она словно смотрела на мир моими глазами, во всем принимала мою сторону. И этим разительно отличалась от большинства моих знакомых, включая близких друзей. Те воспринимали мое решение уйти из медицины как провал. Иногда мне приходилось затрачивать немало усилий, чтобы не согласиться с ними. Я вскинул глаза на Энни. Она встретилась со мной взглядом.
— Я рада, что ты нашел меня на берегу Тахо. — Она посмотрела на свою тарелку. — Я тоже искала тебя. — Наклонилась и поцеловала меня в щеку. Я растаял, как льдинка на жарком солнце.
Мы прогуливались мимо бильярдных и «центовок».[8]
— Трудно найти более романтичное место, чем темная аллея, — изрек я, взял Энни за руку и увлек в проулок между двумя домами. Мы слились в долгом поцелуе. Я крепко прижимал ее к себе. — Ты не можешь садиться за руль, — сказал я, когда мы оторвались друг от друга, чтобы отдышаться.
Энни достала мобильник, извинилась, отошла, набрала номер. Когда вернулась, мы вновь принялись целоваться, а потом послышался автомобильный гудок. У въезда в проулок стоял черный «БМВ».
— Моя карета.
