Фашизм — конечно, торможение, потому что это радикальное упрощение, огромное упрощение мира. И, конечно, как всякое упрощение, он тормозит.
«Уважаемый Дмитрий Быков, спасибо вам! — спасибо и вам. — Вопрос вот какой. Примерно год назад прочитал роман „Война и мир“ и был им очень впечатлён, причём настолько, что не могу теперь спокойно жить. Проблема заключается в том, что с момента прочтения романа я задаюсь теми же вопросами, что и Пьер — к чему? зачем? что творится? — и никак не могу от этого избавиться. К моменту, когда я прочитал второй том, мне казалось, что Толстой столкнул меня с края пропасти, но я надеялся, что в конце романа будет постелен батут, на который я приземлюсь. Я его там не нашёл. Так и нахожусь в свободном падении. Как дальше жить — не знаю. Мне 21 год».
Рустам, вы молодец большой. Спасибо вам. Вы прекрасно описали то, что описывает Толстой. Да, он вас столкнул в пропасть, вы находитесь в свободном падении. Успокойтесь, Рустам! Свободное падение и есть ваше нормальное состояние. Пока вы стояли на твёрдой почве, вы не понимали чего-то главного, чего-то самого-самого заветного. А вот теперь, когда упали, вы летите. Ну, опору можно найти во многом: можно писать, можно жениться, можно уверовать, а можно так и лететь.
«Вы назвали лучшим фильмом последних лет картину „Загадочная история Бенджамина Баттона“. Почему вы так считаете?»
Во-первых, он, несмотря на свою некоторую велеречивость и затянутость, очень печальный, лиричный и точный фильм. Но главная точность его в том, что… Понимаете, простая, вроде выдуманная абстрактно Фицджеральдом история ложится очень точно на моё самоощущение: мне кажется, что я с годами молодею. Я в детстве очень серьёзно воспринимал мир, трагически. И в детстве большие вещи встречаются — ты знакомишься с миром впервые. А потом как-то привыкаешь, многое легче. В детстве, в юности любовная неудача — это трагедия. Тебя не любят — и как жить? А в зрелости как-то отряхнулся — и дальше пошёл. А иногда даже не отряхнулся. Поэтому «История Бенджамина Баттона» очень точная в этом смысле.
«Спасибо, что открыли [Нонну] Слепакову. Обнаружил, что она не только поэт, но и переводчик. Почему она переводила детские книги? Нравятся ли вам эти переводы?» Переводила, потому что заказывали. Она гениально переводила Киплинга! Некоторые вещи, кстати, переводила на спор со мной, и я очень этим горжусь. А вообще поэзию переводила для себя.
«Не кажется ли вам, что Щедрин очень устарел? — нет, не кажется. — Я имею в виду лексику». Нет, совершенно.
И напоследок вопрос о четырёх классических китайских романах и читал ли я «Цзинь пин мэй». Если вы имеете в виду этот эротический роман — конечно, читал.
«Попадалась ли вам на глаза публикация в „Снобе“ Бориса Локшина „Поэт Вера Кузьмина — личность загадочная“? Не мистификация ли это?» Попадалась. Я не думаю, что Вера Кузьмина — мистификация. Она как раз пишет так, как человек, начавший писать в зрелости, без периода ученичества и сразу довольно сильно. Некоторые мои друзья, кстати говоря, внезапно сразу, сходу начинали писать довольно сильные стихи, потому что начинали поздно.
И последний вопрос, на который я отвечаю: «Могут ли договориться варяги с хазарами? Правильно ли считать действия Юлиана Отступника примером подобного события?» Лёша, очень точный вопрос, прекрасный! Спасибо вам.
Юлиан Отступник — это немного другая история. Но дело в том, что без таких отступничеств не может существовать прогресс. Мы живём в эпоху как раз такого отступничества. В это время варяги не договариваются с хазарами. В это время они объявляют, если угодно, что ли, «водяное перемирие». С чем это связано? С тем, что формально требования варягов удовлетворены — прогресс остановлен, он частично вернулся. Но это не значит, что противоречия сняты. Могут ли они договориться вместе? Да, могут — когда они вместе начинают истреблять третьих, в частности васек. Потому что васьки — коренное население — не нужны ни варягам, ни хазарам. Помните, в романе [«ЖД»] специально так сделано, что васькам одинаково плохо и при варяжской власти, и при хазарской. При истреблении коренного населения они могут прекрасно договориться.
А теперь про Вийона.
Меня тут много спрашивают о том, как выглядит перевод Франсуа Вийона в русской традиции. Я рискну сказать, что вообще лучший перевод Вийона сделал Юрий Ряшенцев (привет вам, Юра, если вы меня слышите!) для очень хорошей пьесы Юлиу Эдлиса «Жажда над ручьём». И самый лучший — конечно, «Баллада поэтического состязания в Блуа»:
