— Да-а. Это еще до нашего деда. Он к леснику приходил, оказывается, а все считали, что отступил, вакуировался. У лесника его Пашка и застукал. Вернее сказать, как застукал, живого-то не взял, Михал Егорыч себя гранатой взорвал и дружка первого Пашкинова за собой тоже… Ага… Ну, Егоров и почертил, поквитался за свою промашку. И дом спалил, и людей с ним, кто все там были…
— Погоди, Дуся, какого лесника? Не Ряднова ли?
— Ну да, его. На Думчинском участке его дом стоял, он сам его рубил.
— Дак у него ж семья большая была…
— А вот всю и порешил, а кто в окна лез, он из ружья стрелял.
— Господи ты, боже мой!.. Иро-од!..
— Ой, Ксюша милая, не верил никто… Сперва еще был ничего, только девкам проходу не давал, а с зимы — ну как зверь стал. Пришить хвост — так настоящий пес. — Дуся поймала Ксеньин взгляд и понизила голос — Видно, поперли их где-нибудь, поперли…
— Немцев?
— Да… Хозяев его нонешних…
Дуся вернулась к своей беде:
— А свекру он чуть глаз не выбил, собака, проволокой скрученной хлестанул. Кровь потекла, думали, с глазу, но цел остался, только закраснелся весь. «Ты что, — говорит, — звезды на кресте божьем ставить удумал? Забыл, какая власть ноне?»— «Да это у меня старый крест-то, — дед ему. — Я и твоему родителю такой ставил». — Она всплеснула руками — Представляешь, чего сказал? Про отца-то? Каково ему было перед дружками-то слушать?
Ксения закивала:
— Да, да… Я тоже его знала, отца-то.
— Дак, а как же, объездчиком в лесничестве служил.
— Ну да.
Дуся вдруг умолкла, потом перевела дух и спокойней добавила:
— Чего, в общем, говорить, и проволокой этой стебал, и ногами пинал, когда дед завалился с глазом. Хорошо в полушубке был, печенки хотя не отбили.
— Ах, иро-од! Ах, холуй продажный!.. Убить бы мог…
— Убить не убить, а калекой бы сделал.
— И никому не пожалишься…
— Староста хоть у нас хороший — Круглова Зиновия отец, Семен Пантелеич. Он и заступился: мастер, говорит, у нас единственный, и на бороны, и на кресты, а вы его прибьете… Он по церквам работает, и сам крещеный, крест на себе носит. И могильный крест у него, говорит, в кузне старый валялся, еще советского время заказу — а ему что прикажешь делать: он мастер, его просют, он и делает… Поизмывались, поизмывались — отпустили. К шоссе подались, по другому делу какому-то…
— А счас-то где дед Кирилл? Отошел хоть? А глаз-то как?
— Работаеть, куеть. Лежал недели три, отогревал битые места, на глазу примочку держал. Ванюшка, говорить, — это мой-то — придеть, возьметь должок, посчитается. А отлежался — так и ушел. Теперь далёко где-то. Два раза от него и была весть: раз муки с полмешка привезли люди незнакомые, а второй — пшена и меду… Ага, фунтов пять…
— Да что ты?
— Ага. Куеть, работаеть где-то. А сюда, видишь, и ногой не появляется.
— А про Ивана-то ничего не слыхать?
— Да откуда, Ксюша? С той стороны как же будет что? Не-ет…
— Про наших тоже ничего… Как уехали в последний раз, так — как в воду…
Уже сидя за столом, в конце обеда, продолжая делиться с невесткой своими заботами, Ксения сказала, что и ей до зарезу нужен мед для больной инженерши, с которой она подружилась и которой хочет помочь за ее душевность и отзывчивость, что для этого она и принесла из города дорогую посуду и материю. Дуся согласилась сходить с нею в Утечу и дальше, в соседние деревни, где некоторые хозяева держали пчел до сих пор.
Едва дождавшись их ухода, Костька спросил сестер, цела ли колхозная кузня, в которой они с Вовкой и дедом были в их последний приход, и, получив утвердительный ответ, решил, пока нет матерей, сходить туда.
— Ты ведь ему крест-то нарисовал? — сказала Лиза, наблюдая, как он, сняв с припечка размокшие опорки, стал натягивать их поверх невысохших портянок.
— Какой? — Портянка сбилась, Костька постучал ногой об пол.
— Тот, что он для Никиты Лунева делал?
— Я. Он сам попросил. А что?
— Просто так. Ты ведь и звездочки нарисовал?..
— Ну и что?
— Ничего.
— Лиз! — Прибиравшая на столе Таня повернулась к сестре. — Чего ты пристала? Делать нечего? Иди делай, чего мамка велела.
Лиза, не мигая, посмотрела на сестру, потом перевела взгляд на Костьку — он уже справился с обувью — и, усмехнувшись, неторопливо вышла в сени.
В кузне было сыро, остро пахло ржавчиной и гнилью. Бой наковальни покрылся шершавым рыжим налетом; рядом со стулом досыхала устоявшаяся лужа — над нею на прогибе крыши чернели мокрые доски. На этой, теневой части кровли снег лежал долго, утренняя капель оживала после каждого ночного заморозка.
Костька обошел горн, покопался в мусоре в углу, где раньше валялись куски металла и проволоки, поискал инструмент. Несколько втоптанных в землю коротких прутков он обнаружил, инструмента в кузнице не было никакого. Гнутым стержнем разворошил слипшийся шлак и золу в горне, очистил фурму, взялся рукой за мехи. Рычаг подался неожиданно легко, Костька не сразу понял, что мехи порваны и воздух к горну не идет. Он еще раз качнул тягу к прислушался, но услышал не дутье, а шаги за стенкой и замер.
В дверь просунулась голова Тани:
— Это я.
— А я думал: кто это? — Костька передернул плечами.
