Самое странное из всей этой истории, что моя мать не повела меня к онкологу. Она только спросила, с чего я взяла, что больна. Я придумала прямо на ходу, что проходила диспансеризацию и сдавала кровь. И медсестра, которая отдавала анализы, сказала, что у меня белокровие. Матери этого объяснения было достаточно. Наивная душа – она ничуть не усомнилась, что медсестры могут ставить диагнозы.
Дальше было вот что. Меня решили лечить у бабки, которая живет в адыгейском ауле. Ехать к ней полдня, к этой бабке. Мы все поехали – я, мать, Шипулин и его мать. Приехали, значит, долго ждали во дворе, я сидела трагически спокойно и обреченно, с видом человека, все понявшего про жизнь и смерть. Вышла бабка, поводила надо мной руками. Спросила, че вообще? Обе наши матери на два голоса – у ребенка рак крови! Бабка мгновенно подтвердила – да, у ребенка рак крови, это правда. Десять сеансов. Сколько-то там тыщ рублей (не помню, сколько). И рака не будет. Обе матери взвизгнули от счастья. Моя достала кошелек.
А дальше началось самое прекрасное из всей этой истории – Шипулина обязали со мной ездить на эти десять сеансов. И он ездил. Как миленький. Мне было несказанно хорошо. Мы ехали сперва трамваем, потом маршруткой, потом еще адыгейским автобусом, где адыгейские мужчины косили на меня глаза и сверкали золотыми и стальными зубами, кровавыми, разбитыми в драках глазами. А Шипулин в этот момент брал меня за руку, показывая всем, что я его женщина и он меня везет не куда-то, а лечить от рака. И потом еще мы долго шли пыльной жаркой дорогой, населенной гусями, и Шипулин шипел на них так же, как они на нас, и пинал ногами их наглые клювы, защищая меня, – ведь нельзя же каким-то гусям щипать девушку, больную белокровием. Потом был странный сеанс, где бабка просила меня плотно закрыть глаза и плясала вокруг меня с какими-то приспособлениями для снятия рака. Шипулин все это время терпеливо ждал во дворе и гладил бабкиных кошек. А потом был путь назад, в обратную сторону, – автобус с адыгейскими мужиками, рука в руке, маршрутка и песни «Иванушек» про то, что ругают дождь, а потом трамвай, где если было свободное место, то Шипулин оттеснял всех старух, чтобы я села, бедняга, страдающая белокровием. И в конце концов мы трогательно расставались, поцелуем в щеку и напутствием – «береги себя, все будет хорошо».
Но все закончилось. На десятый сеанс мы приехали снова вчетвером: я, Шипулин и обе наши исстрадавшиеся матери. И бабка клятвенно всех заверила, что рак вылечен. Для полноты уверенности мы можем пойти и сдать анализы. Почему моя мать не пошла сдавать анализы перед тем, как платить бабке? Не важно, мне эта тотальная глупость была только на руку – я на время заполучила Шипулина. В общем, сдали мы анализы, белокровия, конечно, как не бывало. Праздник! Шампанское! Слезы радости! Наши матери напились и пели застольные песни, а мы сидели с Шипулиным друг против друга и обнадеживающе улыбались. Но сразу после этого праздника Шипулин меня бросил во второй раз. И навсегда. Я плакала вообще не переставая, даже на уроках, где уже учителя начали подозревать, что меня надо к врачу.
Но об этом я вообще не стала писать в дневнике.
Вместо этого я с упоением писала в общих чертах о любви, о смерти, о расставаниях, о безжалостной судьбе, о снах, о венах и лезвиях, о полетах, о красоте и вечности. О несуществующих отношениях и поездках. В своих записях я всегда была дерзкой на язык, очень гордой и неприступной. Но ни одной настоящей драмы не было описано в моем дневнике. Я писала: «Барабаны замолкли, гул голосов превратился в душераздирающий вопль. Я тихонько подвываю на руинах своего счастья. Черная бабочка села на мое плечо, на горизонте рдеют пожары, я ухожу…» И так далее. Абстрактная хуйня, не имеющая отношения ни к чему. И этой хуйней был исписан весь мой дневник – три общие тетради.
Однажды только я написала на отдельном листке такой корявый текст: «Спасите, спасите меня кто-нибудь. Чтоб он сдох. Я хочу, чтобы он сдох, попал под трамвай. Я хочу, чтобы его ебаный дом сгорел, чтобы он сам сгорел в этом доме. Я вырасту и убью его. Я убью его мать, как ты не плачь. Ебаный проклятый дядя Саша и ты проклятая мать!»
Я запихнула этот листок подальше в шкаф, к своим многочисленным школьным тетрадям. Но однажды, когда пришла откуда-то домой, увидела, как мать роется в этом шкафу. Я приросла к полу и в полной мере осознала выражение «волосы зашевелились». Она его УЖЕ ПРОЧЛА? И ищет еще? Я не видела ее лица, видела только спину и руки – руки работали энергично. Я боялась окликнуть ее, мне казалось, что если она обернется и посмотрит на меня, она, уже обладающая знанием о существовании этого листка, – я умру на месте. Но мать, вопреки моим страхам, наконец извлекла из моего шкафа какой-то дурацкий журнал по вязанию и принялась его яростно изучать. Я обмякла. Ночью порвала этот листок на мелкие клочки.