Я не приехала к ней. По ее голосу я поняла, что она в порядке. Что похоронили мы его по-настоящему еще в первый раз. И ни мне, ни ей уже не требовался повтор.
Ничего не колыхнулось во мне, ни капли крови не отозвалось. Может, и хорошо, может, и прав был Володенька – не знать лучше, чем знать, чувствовать, терять. Не знать – безопаснее. Пусть все, как есть… Пусть.
«Сиди тихо, блять, не дергайся!» Она привязывает меня шарфом к стулу. Она – моя старшая сестра Ленка, тварь, цыганщина. К ней пришел хахаль, и они примерно час будут сидеть в ее комнате и лапать друг друга. Потом хахаль захочет курить и пойдет стрелять сигаретку. Лапанье закончится, дальше уже не будет ничего интересного, по крайней мере в нашей квартире.
Ленка знает, что я буду подглядывать – двери у нас все с прозрачными стеклами. И хотя у Ленки в комнате дверные стекла заклеены пленкой с изображением сисястой телки на мотоцикле, все равно есть зазор. Через этот зазор очень хорошо видно диван, на котором Ленка и хахаль лапают друг дружку.
Поэтому, когда приходит хахаль, Ленка привязывает меня шарфом к стулу. Сопротивляться бесполезно, можно получить по щ-щ-щ-щам. Я сижу тихо и обреченно, ерзаю только потому, что больно рукам.
Мама на работе. Ленка тоже должна была быть на работе, но она по обыкновению сачкует.
Я сижу и думаю только лишь о том, как я ее ненавижу. Ненавидеть я стала ее не так уж и давно – ровно тогда, когда узнала, что она не родная моя сестричка, а тварь-цыганщина.
Эту роковую ошибку, ну, удочерение твари-цыганщины, мать совершила в приступе жалости. Уж непонятно к кому – к кричащему гнилому свертку или к себе, неспособной родить детей.
Случилось это после очередного мертворожденного. Врачи давно сказали матери, что детей у нее не будет. Шутка ли – упасть в полынью зимой и проторчать в ней по пояс почти час. Все женское оказалось застужено напрочь.
Вот врачи и сказали ей, мол, женщина, не будет детей у вас, ибо пиздец как все застужено, яичники просто не работают. Но мать не унималась. Сперва совсем не могла забеременеть, потом не могла доносить, а потом не могла родить живых. И вот, после рождения очередного мертвого, она гуляла по коридорам и мазохистически забрела на крики в детскую. Ну и вот. Наткнулась на Ленку, которая в ту пору никакой Ленкой не была, а лежала ненужным никому отказным кулем. Мать подошла – та ручки к ней протянула. Вот и решилась судьба и той и другой.
Бабушка моя была женщина малосентиментальная. Измятая вдоль и поперек войной, тюрьмой и изнасилованиями. Она ни на секунду не поверила, что Ленка ручки протягивала навстречу моей матери, и начала допытываться про родословную младенца. И пока моя мать пребывала в блаженном бессознательном состоянии, тиская новорожденную, как свою, бабка выяснила, что биологическая мать девочки – цыганка-молдованка, как из песни, только страшнее, и Ленка – уже второй ребенок, брошенный ею в роддоме.
Бабка орала моей матери в ее глухие уши, что гены возьмут свое и ни в коем случае нельзя брать эту цыганщину. Станет она проклятьем всей семьи! Но мать моя только кивала и бумажки подписывала, что, мол, удочеряю, и пиздец.
Но конечно, не только бабка была против. Крутила пальцем у виска вся семья. Ребенок выглядел мало того что пугающе-чужестранным, так еще и смертельно больным.
Она, Ленка, в роддоме гнила в прямом смысле. Мать всерьез считала, что спасла ей жизнь, и наверное, так оно и было. Ленкина жизнь в роддоме не интересовала никого. Ее как спеленали после рождения, так больше и не распеленывали. Сгнила бы заживо, если бы не мать. В общем, счастливая встреча оказалась для Ленки.
Мать принесла ее домой, вымыла, накормила какой-то смесью, переодела, раны ей залечила, и стали они жить. Муж ее Витька то ли свыкся, то ли похуй ему было. Он к ребенку не прикасался, работал много и в домино во дворе играл.
Ленка была тихая-тихая, сама себя могла занять, не плакала никогда, только глазами черными зыркала из-под черных-черных волосиков. Даже когда обсиралась, не плакала, просто затаившись лежала. Даже когда есть хотела, просто причмокивала тихонечко и лежала – берегла силы, ждала. Генетическая, видимо, особенность – беречь силы для большего. Короче, мать с ней горя не знала, даже в кино ходила, оставляя ее одну дома, – Ленка спала как убитая и даже не ворочалась в пеленках.
Все было хорошо, но мать стала ее побаиваться. А началось все с того, что мать уронила как-то раз конвертик с Леной, тот покатился по лестнице, катился долго, мать успела подумать уже все самое страшное. Подбежала, глядь, а там ни слезинки, ни грамма испуга, ни-че-го. Спокойные такие черные-черные глаза. Ну, мать тут струхнула, в дьявола она верила всегда. Про таких детей ей женщины в церквях рассказывали. Что, мол, ни плачут, боли не боятся, дьявол в них сидит. Эта мысль матери не давала заснуть. Она даже стала Лену в другой комнате класть на ночь. Ну, говорю, струхнула не на шутку.