Хотя непонятно, сколько еще времени понадобится Карен и как Анна будет занимать Люка и Молли все это время.
От такого предложения Карен вздрагивает.
– О, нет. Я не могу просить тебя об этом. Нет, нет, я должна сама. Ты права. Я нужна детям. – Медленно, все еще сжимая руку Саймона, она встает.
– Он будет здесь, если ты захочешь вернуться позже, – говорит Анна.
– Будет?
– Какое-то время… да…
Сказав это, Анна вспоминает слова медсестры о вскрытии, а потом тело Саймона передадут в похоронное бюро; она чувствует, что и Карен вспомнила об этом.
Карен глубоко вздыхает.
– Пожалуй, я смогу увидеть его на похоронах. – Она неохотно отпускает руку Саймона и берет свою сумку. – Ладно. – Она изображает улыбку, хотя Анна видит слезы в ее глазах. – Пошли.
Анна тянет черный мусорный мешок – там лежит тяжелый портфель Саймона. Они выходят из комнаты и из больницы и подходят к машине. Анна кладет мусорный мешок в багажник, они садятся в машину и пристегивают ремни.
– Странно видеть тебя за рулем моей машины, – замечает Карен, когда Анна включает зажигание.
– А мне странно вести ее. Она настолько больше моей.
– Здесь грязно, – замечает Карен. – Извини.
И у Анны сжимается сердце: несмотря на свою беду, она еще думает о других – как это похоже на Карен. И от этого становится только хуже.
Всю дорогу они молчат.
Трейси живет в Портслейде, милях в трех к западу от больницы. Туда ведет прямая дорога вдоль моря, обычно Анне нравится здесь ездить. Даже в тусклый февральский день, как сегодня, это место заключает в себе то, что она любит в жизни на южном побережье – архитектурное разнообразие, где современные дома перемежаются со старыми; здесь даже зимой царит какой-то праздничный дух, и можно почувствовать свою близость к природе. Дождь прошел, но тучи тяжело нависли над Брайтонским молом, отчего праздничные украшения на площади и яркие огни кажутся еще более вызывающими. К тому же поднялся ветер, море неспокойно, до горизонта бегут белые барашки, напоминая о мощи природы. Потом Анна и Карен проезжают мимо ветхого ряда отелей в стиле эпохи Регентства с пустыми висящими корзинами для цветов и облупившимися балюстрадами, мимо неуклюжего бетонного сооружения семидесятых годов в центре Брайтона, где проводятся партийные конференции и бесчисленные комедийные шоу и рок-концерты. Рядом развалины Западного мола, его черные опорные колонны связаны сеткой балок; наверху в порывах ветра кружатся и ныряют чайки.
Дальше идет древняя эстрада с красивыми ажурными украшениями, в конце концов обновленная городским советом, и, наконец, они въезжают в Хоув с его грандиозными рядами сливочных домов и пастельными пляжными павильонами.
Вскоре они подъезжают к дому Трейси, представляющего собой нелепую карикатуру тридцатых годов на тюдоровский стиль[9], его окружает живая изгородь из кипарисов. Дом не очень красив и изящен, но в нем просторные комнаты и большая лужайка позади – это удобно для женщины с подросшими своими детьми и кучкой чужих малышей на попечении.
Анна заглушает двигатель и, прежде чем выйти, поворачивается к Карен. У той лицо стало серым, она крепко вцепилась в свою сумку, так что побелели костяшки. Анна сжимает ей руку.
– Мужайся.
Она уже позвонила и сообщила Трейси о случившемся, чтобы не волновать Карен лишний раз. Но очевидно Трейси ничего не сказала о страшной новости Молли и Люку. Она присматривает за обоими малышами два дня в неделю с годовалого возраста (хотя теперь берет Люка лишь время от времени, поскольку он ходит на полный день в школу). И все же, какой бы блестящей няней она ни была, нельзя ожидать, что Трейси возьмет на себя смелость сообщить детям о смерти их отца. Кроме того, Карен хотела продлить хотя бы на несколько часов детскую безмятежность.
В результате, когда женщины идут по дорожке к дому, из окна радостно выглядывают два милых личика.
– Мамочка! – кричат Молли и Люк, они соскакивают со спинки дивана и бросаются к двери.
Не успевает Карен постучать, хромированная полоска щели для писем открывается, и оттуда таращатся знакомые глаза.
– Это ты, Молли? – говорит Анна, наклоняясь.
– Это крестная Анна! – вопит Молли.
Слышится возня, и появляется другая пара глаз.
– Что ты тут делаешь? – спрашивает Люк.
– Отойдите, – слышен голос Трейси.
Слышен звон отпираемой цепочки, и дверь отворяется.
– Привет, мои хорошие. – Карен опускается на корточки и берет обоих на руки. Она крепко прижимает их к себе, все крепче и крепче, словно от этого зависит ее жизнь.
Анна смотрит с крыльца. Это невыносимо.
– Ой! – через несколько секунд кричит Люк. Он отталкивается, и Молли следует его примеру.
– Мама, смотри, что мы сделали! – кричит она, дергая Карен за блузку и таща за собой в прихожую.
Анна вслед за ними следует на кухню, Трейси идет за ней по пятам. На столе поднос с пряничными человечками, некоторые совсем обгорели.
– Ух ты! – говорит Карен.
– Хочешь один? – спрашивает Молли, выбрав.
– М-м-м, можно попозже?
– Почему?
– Просто я сейчас не голодна, я бы съела пряник попозже с чашкой хорошего чаю. Ладно?
Молли кивает.
– Можно мне взять один? – спрашивает Анна.
