— Добрый день, Андрей Михайлович! — сказал я, когда мне дверь открыл сосед, и можно уже сказать друг семьи, так удачно подвернувшийся на проходной станции в сотни тысяч верст от столицы.
— Добрый, добрый, коли не шутишь! Проходи Никита, мы как раз чай сели пить, да и есть чем тебя порадовать! — улыбнулся стряпчий, приглашая меня пройти в гостиную.
За столом собралась вся семья Томских, и они уже приступили к чаепитию, видимо ранее отужинав. Средние девчонки сразу стали стрелять в меня глазками, смущенно опуская взгляд, если я им отвечал подмигиванием, что не укрылось от Андрея Михайловича и он крякнул в кулак, привлекая внимание:
— Ну Илья, хочу Вас поздравить сегодня пришли новости по автомастерским, так что уже завтра если хотите, как полноценные владельцы сможет вместе со мной их посетить. Ну и с новым собственником, господином Кулагиным естественно.
Новость была и впрямь отличная, и я не смог скрыть свою улыбку. Все складывается как надо, и правда завтра можем поехать, тем более что по вопросу нашей операции есть временный отрезок, который так или иначе придется ждать, без каких-либо действий с нашей стороны.
— Андрей Михайлович, можем завтра съездить, скажем если мы за вами заедем часиков, например в 12:00 удобно будет для Вас? Сегодня мы в квартире ночуем, а с самого утра доедем до Шувалово, заберем Кузьмича ну и к Вам. — спросил я у Томских.
— Да вполне, думаю это отличное время, буду вас ждать!
— Только бога ради, не нужно нас на обед ждать, мы пообедаем дома и просто за вами заскочим, ну и делами наконец займемся, а то и вправду сказать, затянулся этот вопрос с мастерскими.
— Без проблем! — емко и с лучезарной улыбкой ответил стряпчий.
— Вот еще какой вопрос, подскажите Вы разбираетесь в антиквариате? Или может у Вас есть знакомцы из ценителей? Вот уже который раз, приходя к Вам любуюсь коллекцией Ваших фарфоровых кукол.
— О да, это наша с супругой любовь. Если встречаются редкие экземпляры, мы непременно их стараемся выкупить, между прочем уже 51 кукла разных мастеров имеется, а вон та вторая с краю самая дорогая для нас, ее сделал известный в Европе мастер в начале прошлого века. Какой у тебя вопрос Илья?
Я поставил на стол китайскую чашку, до этого завернутую в кусок белого полотна. И сказал:
— Вот хотел бы оценить, сколько бы могла стоить и вообще стоит ли продавать такую вещицу. Она не одна у нас естественно.
Стряпчий послал дочь за своими очками, и нацепив их на переносицу стал внимательно разглядывать, ощупывая все детали. Видно было, что на его лице промелькнул интерес ценителя к подобным вещам, и, наверное, минут на пять мы потеряли Томских из нашего мира, его захватил созерцательный процесс.
— Знаешь Илья, похоже к Вам в руки попало настоящее сокровище. Не скажу, что я прямо эксперт в китайском фарфоре, но могу предположить по узорам, работе и рисунку, что она относится к периоду правления Тяньци, это первая половина семнадцатого века. Они как правило отличаются сероватым черепком, вот видишь повернул он мне чашку, и в нем железистые вкрапления, которые во время обжига как бы разрывают эмаль и образуют такие черные точечки. Японские мастера по чайным церемониям, особо ценили этот фарфор за его технологическое несовершенство, слегка шелушащуюся глазурь, которую называли мусикуй, что значит «бумага, изъеденная червем». В общем и целом, это почти все, что я могу сказать о этой чашке, увы, но энциклопедическими знаниями по данной тематике не владею, увольте. — явно гордясь своей образованностью закончил свой культурологический монолог Томских.
Я, конечно, из набора слов, что сыпался от стряпчего не понял ровным словом ни черта, да и признаться, не особо и стремился становится экспертом в этой теме, поэтому спросил:
— Андрей Михайлович, мы с Вами уже давно знакомы, и признаться я Вам доверяю, поэтому хочу попросить Вас стать посредником по продаже большой партии таких изделий. Конечно, оценивать нужно будет детально. В коллекции даже на вскидку не скажу сколько позиций, но примерно вот такого размера сундуки, и в них лежат подобные данной чашке экспонаты. — вместе со словами я показал размер сундуков, что одно, а может и несколько десятилетий пылились в подземелье, теперь уже нашем на все сто процентов.
После моего предложения и демонстрирования объема антикварного фарфора семнадцатого века у стряпчего отвисла челюсть, и какое– то время он не мог промолвить не слова.
— Андрей Михайлович! — вывел я его из ступора.
— Да, да, но позвольте, откуда? — спросил он.
