В самый разгар работы дверь на кухню отворилась и на пороге показался Гарик. Лицо у него было заспанное, волосы торчали во все стороны. Он увидел Костю с тарелкой в руке, Вовку, который старательно мыл в тазу с водой вилки, и девочек — они вытирали полотенцем посуду. Гарик поморгал глазами, открыл рот и так с разинутым ртом стоял несколько секунд. Потом губы его растянулись в улыбке.
— Картина! Комбинат бытового обслуживания! А-га-га! Ну, старик, я вижу, ты даешь! Обломали тебя в интернате.
Костя положил тарелку на стол и, чуть побледнев, сказал:
— Ты куда идешь? Вон в то заведение? Так иди, иди. Посиди там.
Гарик зло сощурил глаза.
— А у тебя язычок! Старик, попридержи его. Очень советую.
— Хорошо, хорошо, — спокойно ответил Костя. — А ты иди, иди, пока не занято. Посиди. О древних греках что-нибудь вспомни.
Костя говорил спокойно. А в душе у него все кипело. Он долго потом ходил по комнате, брался за книжку и все время думал о Гарике. Ему хотелось поспорить с ним, поругаться. Он нарочно вышел на кухню и стал ждать — не покажется ли Гарик. Однако Гарик не показывался. Лишь через дверь Костя услышал его раздраженный голос: «Маман! А почему не почищены мои туфли?» Виктория Львовна что-то ответила, но Костя не расслышал.
Стоя у окна, он смотрел во двор. Там было красиво и нарядно. Солнце золотило редкие, оставшиеся на деревьях листья. А те, которые упали, тоже казались золотыми. Среди этого щедро разбросанного золота там и сям чистыми синими блюдцами светились лужи. Возле одной из них расхаживали два сытых голубя, пили воду.
Эта тихая мирная картина успокоила Костю, и он уже думал, что нечего ему поджидать Гарика. Зачем? Начихать на него — пусть себе живет, как хочет. Лучше пойти во двор. Вон и Дима уже вышел. В руке у него палка. Может быть, в чижика собрался играть? Сейчас сразимся!
Но едва Костя открыл дверь, как внизу, на лестнице, услышал громкий плач. Он по голосу узнал — Аленка. Что это с ней? Кто обидел?
Аленку никто не обижал. Она вошла в переднюю вся мокрая, перепачканная в грязи. Оказывается, хотела по кирпичикам перейти лужу, но поскользнулась и угодила в самую середину.
Это не Аленка рассказала, а другая девочка, которая видела, как она упала. Сама Аленка ничего не могла рассказывать — до того горько плакала. Слезы текли по ее щекам, она размазывала их кулаками, ревела во весь голос и тряслась от испуга и холода. С ее пальтишка струйками стекала вода, и Виктория Львовна, вышедшая на шум и плач, скорбно говорила:
— Бедное дитя! — И тут же озабоченно советовала Костиной матери: — Разденьте ее скорее, уведите. Я же только вчера вымыла пол. И такая уже грязь…
Аленку давно увели в комнату. Отец подтер тряпкой пол, и в передней опять стало чисто. Но Виктория Львовна, косясь на мокрый след, все продолжала ворчать. На сковородке у нее шумели и фыркали котлеты, и она, словно подражая им, тоже шумела и фыркала — что вот, мол, никто в квартире по-настоящему о чистоте не заботится, и если бы не она, то все бы давно заросло грязью…
Мать Гарика ворчала не себе под нос — нет, она говорила сердито, громко, — чтобы и бабушка, чистившая Гарику туфли, слышала ее, и соседские мальчики Костя и Вовка.
Костя выжимал над раковиной мокрое Аленкино пальто и, действительно, слышал все, что говорила Виктория Львовна. У него так и чесался язык возразить ей, даже поспорить.
И он возразил. Только позже. Когда Виктория Львовна, перемыв кости всем, кто жил в квартире, принялась за управдома:
— Его, бездельника, надо давно гнать в шею с работы! Бюрократ! Сколько раз говорили ему, чтобы засыпал лужу. Как об стену горох! И жалобы писали. Лично я два раза писала.
Вот тут Костя и не выдержал. Вспомнил, как они работали в интернате — насыпали дорожку, и сказал:
— А зачем обязательно писать? Надо собраться всем жильцам, взять лопаты и поработать часик.
Виктория Львовна даже не удостоила Костю взглядом. Сняла с плиты фырчащую сковородку и пошла к двери — кормить Гарика.
И тогда Костя, глядя ей вслед, решительно сказал:
— Вовка! Бери лопаты!..
Выйдя из подъезда, Костя внимательно осмотрел злополучную лужу, прикидывая в уме, — в каком месте лучше всего пересечь ее дорожкой. Пожалуй, где кирпичи набросаны, тут и перекрывать… Вообще, работки немало. Земли потаскать ой-ей-ей сколько надо! А где ее брать? Придется вон тот бугор раскапывать. Не близко — шагов двадцать… «Может, бросить эту затею, пока никто не увидел? — Костя огляделся кругом. — Что мне, больше всех надо?..»
— Ну, и что будем делать? — кисло спросил Вовка.
— Землю копать! Что, что! — отчего-то рассердился Костя и направился к бугру. Нет, раз уж вышел, придется делать. Да и Аленка опять может в воду свалиться. Такая дотошная! Везде лезет, все ей надо!
Земля была твердая. Он изо всей силы жал ногой на лопату, но та не поддавалась, не входила в утоптанный грунт. «Это только первую так трудно», — успокаивал себя Костя. И верно: второй раз лопата пошла легче. Костя ободрился и прикрикнул на братишку:
— Что стоишь — руки в брюки? Копай!
