Одиннадцатый полностью

Необычный прохожий поравнялся с воротами сквера, невидящим взглядом уставился на памятник великой Императрице и, будто пробудившись, почти бегом кинулся в сторону Аничкова моста. А дальше случилась уж вовсе дичайшая история: сравнявшись с ползущим вверх по Невскому трамваем, молодой человек в совершенном молчании (что только усиливало ощущение жуткости и нереальности происходящего) бросился на рельсы, прямо под колёса вагону с ошеломлёнными пассажирами.

***

Кр. П. П. Евдокимову показалось, что его жена кокетничала в гостях с мужчинами. Возвращаясь домой, Евдокимов на Шлюзовой набережной вспомнил об этом и стал упрекать жену. Та стала плакать и отрицать. Евдокимов не поверил и в порыве ревности нанес ей несколько ран ножом. Собравшимся на крик он сказал: «Вяжите меня. Хотел убить жену потому, что очень ее люблю и не могу допустить, чтобы она смеялась с другими». Евдокимову со слабыми признаками жизни отправили в больницу.

Газета «Копейка», август 1911 года.

***

– Александр Павлович, голубчик, давайте уж пешком прогуляемся перед обедом. Хоть и жарит как в адовом котле, но какое-никакое разнообразие. Заодно и в «Астории» посвободнее будет. – начальник сыскной полиции Петербурга Владимир Гаврилович Филиппов умоляюще посмотрел на своего помощника. Тот молча кивнул, и они не спеша двинулись в сторону Собора, стараясь держаться в тени зданий.

А день у Владимира Гавриловича не заладился с самого утра. Сначала супруга его, Вера Константиновна, женщина весьма воспитанная и нрава довольно кроткого, обругала прислугу за остывший кофе. Само по себе это было событие незаурядное, а уж то, что она и наедине от объяснений отказалась, вовсе было чем-то невообразимым. В состоянии довольно сильного раздражения Владимир Гаврилович забыл о яме перед самым крыльцом и плюхнул в неё уверенно правой ногой, угодив прямиком в набравшуюся после ночного дождя лужу. В результате в ботинке противно хлюпало, но возвращаться домой дабы переобуться, рискуя столкнуться с супругой, решительно не хотелось. Поэтому, проведя в дискомфорте всю дорогу от дома до Екатерининского канала¹, в здание Казанской части Филиппов прибыл в мрачном расположении духа, не ожидая от предстоящего дня ничего хорошего.

Выслушав доклад дежурного (за ночь три грабежа и одно убийство не опознанной пока девицы, убийца задержан тут же, так как спал пьяным на месте преступления), Владимир Гаврилович загрустил ещё больше. Вроде бы и повода не было – в городе всё благополучно, есть чем гордится, но очень уж скучала неспокойная деятельная натура полицейского начальника. После ареста полоумного Радкевича² никаких интересных уголовных событий в столице не приключалось, сплошь пьяные мастеровые да студенты-нигилисты, а с той поры ведь уже почти два года минуло. Было, конечно, дело о возможном казнокрадстве генерал-майора Ухач-Огоровича³, громкое, но скучное. Всё было ясно почти с самого начала, а то, что двигалось оно медленно, так тому не способствовали ни давность событий, ни удалённость места преступления, ни, мягко говоря, противодействие неких особ. Так что хандрил Владимир Гаврилович отчаянно.

Вот и сейчас, ведя вежливую застольную беседу с помощником, его взгляд время от времени терял остроту, словно обращаясь к мыслям, с разговором совсем несвязанным.

А разговор меж тем вёлся весьма интересный, ибо речь в нём шла ни много ни мало – о судьбах и самом существовании Империи.

– Ведь согласитесь, Владимир Гаврилович, тонет Россия. Пробили ей борт ниже ватерлинии в девятьсот пятом, и латаем мы пробоину сеном с навозом, простите за грубость.

Отец Александра Павловича Свиридова, помощника начальника столичного сыска, служил по морскому ведомству, и, хоть сын и выбрал иную стезю, нет-нет да проскальзывала в его речи флотская терминология.

– Вот что мы сейчас делаем? Людей думающих, болеющих душой за Россию, преследуем, а тёмное крестьянство насильно пытаемся осчастливить. Ведь надобно-то их сначала к свету вывести, а уж после… А мы на сохе в двадцатый век въехать хотим.