– Это неправдоподобно. Выбери, пожалуйста, что тебе дороже: война с хатами или жизнь со мной. Если жизнь со мной, то отмени монастырь.
– Не понял? При чем тут? Подожди… А Матвей? А Химик?
– Мы можем расстаться.
– С ума сошла? Да подожди ты! А Матвей?
Маша, наконец, перестала смотреть сквозь меня.
– Монастырь не поможет освободить Матвея. Не надо лезть в пекло из-за придуманных глупостей, если хочешь жить со мной!
– Да почему? С чего ты взяла? Я никуда не лезу. В поездке в монастырь и риска-то никакого нет. Ты передергиваешь факты.
– Я не передергиваю. Ты ничего не понял. Я беременна. Продолжая войну, ты рискуешь жизнями моих еще не родившихся детей. Понятно?
Сначала я отметил слово «моих» вместо «наших». Затем детей во множественном числе. Двойня там, что ли? Один от меня, один от Германа? Нет, бред. Даже если и была двойня, про это Маша знать пока не могла никак. Затем я искренне попытался встать на ее точку зрения. Монастырь – значит, война. Война, значит детям – не очень. Это трогательно. Но как бы объяснить Маше, что мужчины устроены по-другому?
– Маша! У тебя из-за беременности портится характер. Я не понимаю, чего ты так взъелась на этот монастырь? Ну съезжу я туда на пару дней. Максимум на неделю. Тут пока потусуешься…
– Взъелась? Это плохое слово. Мне плевать на мой характер. Я говорю, что думаю. И собираюсь так делать в любом состоянии.
Я принялся рассматривать салфетку, думая о том, что надо мириться и при этом не спросить, от кого беременна Маша.
– Стоп. Давай попробуем все сначала.
Даже если бы я всю жизнь работал в психоаналитическом агентстве, предотвращающем разводы, я бы не сказал лучше. По крайней мере, мне так показалось.
– Нет, дорогой. Давай начнем с конца. Или я – или монастырь.
– Послушай! В этом чертовом монастыре знают что-то очень важное. То, что касается всех нас. И тебя в том числе. И мне надо это узнать. Понимаешь? Надо! Если ты не можешь быть одна – ты можешь поехать к Антону в Штаты. Я присоединюсь к вам через неделю.
– Мне есть, куда поехать. Спасибо за беспокойство о моей судьбе. Я все сказала. Я найду, чем заняться, без тебя. Выбирай.
– Но это ультиматум.
– Да, это ультиматум.
– Маша! Опыт поколений, гены и воспитание – все говорит мне, что ультиматумы принимать нельзя. Даже от беременных. Тем более, что ни твоей жизни, ни твоей беременности сейчас ничто не угрожает.
– Не принимай.
– Я предлагаю помириться. Ну, Маша! Машенька! Машка!
– Я не ссорюсь. Я все сказала и жду твоего решения.
Черт знает что. А она-то что хочет? Спасти мою жизнь, а зачем? Чтобы потом заставить жить меня ее жизнью? Нет. Пора кончать этот идиотизм. Нельзя идти на поводу у женщины. Тем более у сильной женщины. Не хватало мне еще становиться подкаблучником. Хватит с нас Антона. Сильная женщина – не мечта поэта. Стоп… Сильная… И тут вдруг я понял. И ужаснулся своей мысли.
– Я все решил. Я буду действовать по плану. Согласованному, кстати, с тобой. Если ты захотела послать меня на хер, потому что например, ребенок не от меня, то могла бы придумать предлог получше. Поблагородней.
Кажется, это был удар ниже пояса. На самом деле, я предчувствовал, что говорить на эту тему было необязательно…
– Всего хорошего, дорогой.
Маша поднялась, вышла из-за стола и пошла в номер. Я остался в баре. Заказал виски, но он как-то не пошел. Я позвонил Антону. Он обозвал меня олигофреническим самовлюбленным долбоебом.
– Ты бы сказал: «Конечно, дорогая! Будет все, как ты захочешь». И отменил бы этот несчастный монастырь. Тем более, что у Маши, конечно, сейчас с головой не все в порядке. И это нормально. Ты представь себе: погони, убийства, а теперь еще и беременность?! А потом, если ты уж считаешь, что без этого Окама жизни тебе нет, ну и съездил бы туда тайно. Или я бы съездил. Это же не горит, правда? Или Маша бы остыла! Ну что ты за идиот?
– Так что ты посоветуешь?
– Идти извиняться!
– После ультиматума…
– Какие ультиматумы между своими людьми? Ау! Своими!!! Ты охренел в своих тюрьмах? Нельзя придираться к форме выяснения отношений? Я уже не говорю, что и выяснять их не стоит… Иди!
– А что с Матвеем?
– Я освобожусь примерно через месяц. И мы его вытащим. Один в это дело не суйся.
– А ты не можешь освободиться пораньше? Жалко Мотю.
– Не могу. Правда, не могу. Мотя там в порядке. Дожидается нас.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
Я повесил трубку и пошел в номер, определенно решив воспользоваться советом Антона. По дороге я раздумывал, может ли чужая женщина стать если не своей, то родной. Чужая – оттого, что я и раньше-то Машу не очень понимал, а уж сейчас… Но решил, что при определенных обстоятельствах – может. На душе у меня стало гораздо легче. Чтобы понять, ссылаться мне на разговор с Антоном или нет при объявлении капитуляции, я остановился на лестнице и выкурил сигарету. Решение честно пересказать Маше разговор с Антоном переполняло меня, когда я открывал дверь номера.
Но первые фразы застряли у меня в горле. Говорить мне было не с кем. Маши не было. Нигде. Ни Маши, ни ее чемодана с сумкой. При том, что моя сумка одиноко торчала на чемоданной подставке.
