Рузвельт, не желавший обострять отношения с Москвой (СССР рассматривался как перспективный торговый партнер и противовес Японии на Дальнем Востоке), отделался ироничным письмом: «С тех пор, как ты написал мне 3 августа, в новостях не было сообщений о насилии на вашем конгрессе, из чего я заключаю, что мне не придется посылать за тобой скорую помощь». Сохранились заметки нескольких чиновников госдепа на полях московских донесений Билла: «Я не думаю, что взгляды м-ра Буллита представляют какой-либо интерес» или «Никто сейчас не воспринимает Буллита всерьез».
За те годы, что Уильям Буллит был послом в Москве, Иосиф Сталин более его не принял. Все попытки Билла увидеться с ним оказывались тщетными. Верная сталинская тень, бесстрастный глава правительства Молотов, ссылаясь на занятость, также принимал его редко, причем сугубо официально, строго придерживаясь протокола. Это означало, что Сталин, добившись дипломатического признания, решил не торопиться с урегулированием советско-американских разногласий. В 1934 году СССР был принят в Лигу Наций. Москва получила большие кредиты в фашистских Германии и Италии. Через частные европейские и американские фирмы (зачастую в обход законов) Советам удавалось получать необходимое оборудование и технологии. В то же время Рузвельт завяз в собственных внутриполитических проблемах и не мог играть предназначавшуюся ему роль «полезного идиота» (ленинское определение либеральных политиков Запада).
Если в 1919 году русская миссия Буллита, предпринятая с лучшими намерениями, была провалена Вудро Вильсоном, то теперь усилия наладить по-настоящему дружеские связи с Советским Союзом отвергались его вождями. Соединенные Штаты рассматривались как враждебное капиталистическое государство, и, согласно советской точке зрения, отношения с ними строились через уродливую «стратегию и тактику мирового коммунизма». Отношение Сталина выразилось в письме Молотову в январе 1933 года: «Сегодня я читал раздел о международных делах. Вышло хорошо. Уверенно-пренебрежительный тон в отношении „великих держав“, вера в свои силы, деликатно-простой плевок в котел хорохорящихся „держав“, — очень хорошо. Пусть „кушают“…»
Билл Буллит не видел смысла своего дальнейшего пребывания в «королевстве кривых зеркал»; с начала 1936 года посол просит Вашингтон о своей отставке. Московские школьники звонко декламировали Маршака: «Сели в машину сердитые янки, хвост прищемили своей обезьянке».
Франклин Рузвельт объяснял изменение в настроении Буллита личными причинами: тоской по родине, плебейским окружением в Москве и разочарованием в том, что ему перекрыли доступ к кремлевской верхушке. Возвратившийся из очередного отпуска в советскую столицу Билл вновь писал президенту: «Москва оказалась хмурой, как я и ожидал». Попытки дипломата открыть американские консульства в Ленинграде и Владивостоке не увенчались успехом (хотя советские консульства, нашпигованные сотрудниками разведки, открылись в Нью-Йорке и Сан-Франциско). Более того, Буллиту вручили памятную записку НКИДа с указанием, что пределы действий консульской службы США (то есть выдачи паспортов, виз и прочих нотариальных действий) ограничены Москвой и Московской областью. В довершение ко всему Политбюро поручило Литвинову сообщить послу, что выбранный участок земли, обещанный Сталиным для строительства американского посольства, выделить невозможно. Буллит подвел грустный итог: «Атмосфера медового месяца рассеялась».
В январе 1936 года, просматривая газеты из Парижа и Нью-Йорка, Билл Буллит в последний раз увидел сообщение о своей бывшей супруге. Луиза Брайант, одинокая, опустившаяся и опустошенная, скончалась от инсульта в облезлой комнатке дешевого парижского отеля «Либерия». Билл оплатил похороны и долгое время скрывал от дочери случившееся.
В самом центре старой Москвы, в одном из арбатских переулков, сохранился изящный особняк, известный не только в столице, но и далеко за ее пределами: Спасо-Хаус — резиденция посла Соединенных Штатов. В XVII столетии в этом районе жили царевы псари и сокольничие, затем располагалась обширная родовая вотчина Лобановых-Ростовских. В начале ХХ века сибирский промышленник и банкир Николай Второв решил построить особняк именно здесь, на месте заросшего сада княгини Лобановой-Ростовской. В этом смысле Второва часто сравнивали с чеховским Лопахиным, купившим вишневый сад со старым барским домом — мечту его детства.
