– Тебе туда, – ответил Мордлюк. – Иди в ту сторону. Месяц ходьбы, чуть больше, и ты обретешь сравнительную свободу. Свободу от стай беспилотных самолетов, от бюрократов, от полиции. Свободу передвижения. Края там по большей части неисследованные. Оснащения не хватает. Никакие отряды не рыщут в них по рекам, по морю и небу. Так и следует быть. Края, о которых не помнит никто из стоящих у власти. Но там есть леса, подобные Райскому саду, ты сможешь валяться там на животе и сочинять дурные стихи. Или похищать нимф и дудеть, отдохновения ради, в флейту. Это земля, где юноши, остановившись как вкопанные, на ходу, откидываются всем телом назад и мочатся на луну, словно желая смыть ее с неба.
– Я устал от твоей велеречивости, – сказал Титус.
– Для меня она вроде ограды, – отозвался Мордлюк. – Скрывающей меня от меня самого… не говоря уже о тебе. Слова могут быть назойливыми, как рой насекомых. Они способны жужжать и жалить! Они могут быть всего только порчей воздуха, но могут – сверкающими, как алмазы, неподатливыми, нерушимыми, будто камень на камне. Вроде твоего «так называемого Горменгаста» (видишь, я снова прибег к этой фразе – фразе, которая тебя так злит). Ибо хотя ты, кажется мне, умудрен в искусстве обзаводиться врагами (а это по-настоящему хорошо для души), когда дело доходит до языка другого человека, ты слеп, глух и нем. Окостенел, сух, ясен и загадочен, вода и короста. Если тебе нужна лесть… Помни об этом в твоих странствиях. А теперь уходи… ради всего святого… УХОДИ!
Титус поднял взгляд на своего спутника. Приблизился к нему на три шага. Шрам на его скуле светился в свете луны, как шелковый.
– Господин Мордлюк, – сказал он.
– Что такое, мальчик?
– Мне так горько за вас.
– Горюй об этом сломленном существе, – отозвался Мордлюк. – Это она – из слабых мира сего.
В тишине послышался, словно издалека, голос Черной Розы.
– Простыни, – пожаловался голос, сварливый и прекрасный. – Простыни… белые простыни.
– Она в жару, – пробормотал Мордлюк. Я словно угли держу в руках. Но Юнона даст ей приют, а ты отправляйся к кошке и за нее, до края света… К спящей кошке, – казалось, у Мордлюка перехватило дыхание, – ты видел ее… мою маленькую виверру? Они убили ее, как и всех остальных. А она переливалась, точно морская волна. Рядом с волками; я любил ее, Титус. Ты никогда не видел таких глаз.
– Ударь меня! – вскрикнул Титус. – Я вел себя как скотина.
– Окстись! – ответил Мордлюк. – Пришла пора отдать Черную Розу в руки Юноны.
– Да, Юнона; передай ей мои поцелуи, – сказал Титус.
– Зачем? – осведомился Мордлюк. – Ты только что отнял их у нее! Так с женщиной не поступают. Клянусь адом, нет. Передай твои поцелуи, забери твои поцелуи, спрячь их, выстави напоказ… ты словно в прятки играешь.
– Но ведь и ты любил ее и утратил. А теперь возвращаешься к ней.
– Правильно, – отозвался Мордлюк. – Туше, не спорю У нее, в конце-то концов, всегда был туман в голове. Она точно плодовый сад… золотая Юнона. Обильна, как Млечный Путь или исток великой реки. Как по-твоему? Разве она не чудо?
Титус рывком вздернул к небу лицо.
– Чудо? Она должна им быть.
– Должна быть? – переспросил Мордлюк.
Наступило странное молчание, и в этом молчании облако укрыло луну. Небольшое – стало быть, времени терять нельзя, и в павшей на них полутьме двое друзей разошлись, поспешая в столь нужном им мраке – один с Черной Розой на руках к дому Юноны, другой на север.
Но прежде чем они в окончательной мгле утратили друг друга из вида, Титус остановился и оглянулся. Облако уже ушло, он различил Мордлюка, замершего на дальнем краю спящей площади: тень его и тень Черной Розы, лежавшей у него на руках, опадали к ногам Мордлюка, и казалось, что он стоит в луже черной воды. Голова его, словно вырубленная из камня, склонялась над хрупким созданием. Потом Титус увидел, как Мордлюк повернулся на каблуках и пошел широким шагом, и тень заскользила за ним по земле, и тут луна исчезла опять и опять наступило густое безмолвие.
В нем, в этом безмолвии, юноша ждал: чего – он не знал, просто ждал, чувствуя, как его наполняет огромное горе, но наполняет лишь для того, чтобы развеяться, мгновенно, когда из темноты донесся далекий голос:
– Привет тебе, Титус Гроан! Выше голову, мальчик! Мы еще встретимся, не сомневайся – рано или поздно.
– Конечно! – крикнул Титус. – И вечное тебе спасибо…
И снова громовый крик Мордлюка прорвал молчание:
– Прощай, Титус… Прощай, мой задиристый мальчик! Прощай… прощай.
Поначалу никаких признаков головы не замечалось, но спустя минуту-другую внимание проницательного наблюдателя могло бы привлечь некоторое сгущение ветвей, и в конце концов он различил бы в самой гуще взаимной игры побегов и листьев линию, которая могла обозначать лишь одно… профиль Юноны.
Давно уже сидела она, почти не шевелясь, в увитой виноградом беседке. Слуги звали ее, но Юнона их не слышала – а если и слышала, не отвечала.
