– Бедный мальчик, он пришел к нам, когда вконец заблудился. Вернее, так он полагал. На самом-то деле он заблудился не более, чем домосед, переходящий из комнаты в комнату. Он ищет свой дом, а сам никогда его не покидал, ведь это и есть Горменгаст. Все то, что вокруг него.
– Нет! – крикнул Титус. – Нет!
– Вот видите, кричит. Разволновался, бедняжка. И даже не понимает, как мы его любим.
Сотня голосов повторила, точно заклинание, слова: «… как мы его любим».
– Он думает, если ходить кругами, то и получится перемена мест. И не сознает, что просто топчется на месте.
И эхо голосов отозвалось: «… топчется на месте». Затем – снова голос Гепары:
– И все же сегодня мы прощаемся с ним. Прощаемся с прежним Титусом и встречаем нового. Как чудесно! С корнем вырвать свой трон и швырнуть его на пол. Что это изменило, помимо символа? А символов у нас и так слишком много. Мы купаемся в символах. Нас тошнит от них. Жаль, что так получилось с твоим рассудком.
Титус стремительно обернулся к ней.
– С моим рассудком, – воскликнул он, – а что не так с моим рассудком?
– Он у тебя мутится, – ответила Гепара.
– Да, да, – хором грянула темнота. – Вот что с ним происходит. Его рассудок мутится!
А следом, позади можжевелового костра, возвысился властный голос:
– Голова его обратилась всего лишь в эмблему. Душа впала в ничтожество. Он стал всего-навсего символом. И все же мы любим его, не так ли?
– О да, мы любим его, не так ли? – ответил хор.
– Но как же он запутался. Думает, что утратил свой дом.
– … и сестру свою, Фуксию.
– … и Доктора.
– … и мать.
И мгновенно Титус, потрясенный упоминанием о матери, смертельно побледнел и прыгнул вперед, пролетев над обломками трона.
Жертвой его могла стать Гепара, однако ж не стала. Подав знак, она отступила в сторонку, на место, с которого вход в заброшенный покой был виден яснее. Кто именно получил болезненный тычок в область сердца, так и осталось невыясненным, однако этот расфуфыренный господин замертво повалился на плиты пола, приняв на себя, словно козел отпущения, вспышку бешенства, которое Титус в ту минуту с наслаждением обрушил бы сразу на всех.
Задыхающийся, с мокрым от пота лицом, он обнаружил вдруг, что его держат за локти. Двое мужчин, по одному с каждого бока, схватили его. Попытавшись освободиться, он увидел сквозь марево гнева все тех же рослых, одинаковых, вездесущих людей в шлемах, людей, что так долго преследовали его.
Они втащили его по ступенькам туда, где прежде стоял трон, и там, все еще вырываясь, мотая головой, Титус краешком глаза заметил нечто такое, от чего в нем обмерло сердце. Хватка державших его шлемоносцев немного ослабла.
Что-то выступало из заброшенной комнаты – грузное, запеленутое в ткани. Оно подвигалось с преувеличенной величавостью, волоча за собою хвост пыльной, изъеденной молью фланели – все прочее платье покрывали созвездия птичьего клея. Плечи этой некогда черной мантии походили на белые насыпи, ставшие приютом всякого рода птиц. Даже в волосах призрака (ненатурально красных) восседали мелкие пичуги.
Пока эта Дама вышагивала – с чудовищной властностью, – одна из птиц свалилась с ее плеча и, ударившись об пол, развалилась на части.
И снова хохот. Ужасный. Веселие ада слышалось в нем, насмешливое и грозное.
Если «Горменгаст» и вправду существовал, эта издевка над матерью должна была унизить и истерзать Титуса, напомнив ему об Отступничестве, о ритуалах, которые он так любил и так ненавидел. С другой стороны, если Замок был только плодом его воображения, то и тогда выставленная напоказ потаенная любовь юноши уничтожила бы и сломила его.
– Где он? Где мой сын? – послышался голос исполинской самозванки, медлительный и густой, как песок. – Где мой единственный сын?
И существо это конвульсивно подергало свою шаль за края, оправляя.
– Приблизься, любовь моя, и претерпи наказание. Это я. Твоя мать. Гертруда из Горменгаста.
Титус сразу увидел, что следом за чудищем выходит под неясный свет еще одно фарсовое создание. И в этот же невыносимо мучительный миг и Гепара, и Титус услышали резкий свист. Гепару озадачил не сам свист, но то, что долетел он откуда-то из-за стен. Свист в ее планы не входил.
Титус же, хоть и не смог сразу припомнить, что этот свист означает, ощутил неясное подобие близости к издавшему его человеку. А между тем пищи для глаз у юноши все прибавлялось.
Да, но как же чудовищное оскорбление, нанесенное матери Титуса? Что до этого, оно еще пуще распалило в нем неистовую жажду мести.
Гости, освещенные теперь только факелами, начали, повинуясь приказам, перестраиваться в огромный круг. Они стояли на расшатанных плитах заросшего травами пола, вытянув, точно курицы, шеи, в стараниях разглядеть то, что шествовало по пятам за первым противоестественным кошмаром.
