И в ту же минуту там, откуда донесся взрыв, осветилось небо.
– Это была смерть многих, – ответил Мордлюк. – Последний взрев золотистых зверей, багрянец мировой крови, рок, подступивший к нам еще на один шаг. А проделал все это предохранитель. Синий предохранитель. Голубчик, – сказал он, обращаясь к Анкеру, – вы только посмотрите, какое небо.
И впрямь, небо как будто ожило. Нездоровые, как запущенная болячка, лохмотья прозрачной ткани колыхались в ночном небе, отпадая один за другим, чтобы открыть взорам ткани еще более гадостные, устилавшие еще более гадостные высоты.
В толпе раздались голоса, требующие избавить их от страшного фарса, который разыгрывался у них на глазах.
Но когда Мордлюк шагнул к толпе, та отступила, ибо что-то непредсказуемое ощущалось в улыбке, обратившей его лицо в нечто такое, от чего лучше держаться подальше.
Вся толпа отступила на шаг-другой – вся за вычетом шлемоносцев. Эти двое остались на месте и даже чуть подались вперед. Теперь, когда они оказались так близко, можно было увидеть, что головы их похожи на черепа, красивые, словно высеченные резцом. Тугая кожа обтягивала их, точно шелк. Какое-то свечение, почти сияние, различалось над ними. Шлемоносцы молчали, не раскрывая тонких ртов. Да и не могли их раскрыть. Говорила только толпа, а между тем воздух ночи увлажнял одеяния Шлемоносцев, повреждая превосходной работы мантии, черня росою шлемы. Равно как и медали на грудях косноязычного их окружения.
– Еще раз спрашиваю вас, сударь. Что там пророкотало? Гром? – осведомился Анкер, отлично понимавший, что никакой это был не гром. Говоря, он вглядывался в сухопарого бродягу, однако не упускал из виду и Титуса с Гепарой. И с угрозой взиравшую на Мордлюка чету в шлемах. Анкер не упускал из виду ничего. Глаза его, составляя резкий контраст копне рыжих волос, казались серыми заводями.
Но прежде всего он приглядывал за Юноной. Люди в толпе уже не смотрели ни туда, где послышался взрыв, ни в тошнотворное небо – взгляды их перекрестились в темноте, образовав сложный узор, и первые судороги зари продрали лесистый восток.
Юнона, с полными слез глазами, схватила Титуса за руку как раз в тот миг, когда он всей душой жаждал убраться отсюда, скрыться навсегда. Он не напрягся, не отшатнулся, не сделал ничего, что могло бы обидеть Юнону. И все же она сняла с его руки свою, и та повисла, будто налитая свинцом, вдоль ее тела.
Титус смотрел на Юнону так, словно она была существом из другого мира, и губы юноши, хоть и сложенные в улыбку, казались лишенными жизни. Так они стыли бок о бок, эти двое, соединенные лучшим, что было в прошлом обоих. И оба выглядели как люди, окончательно запутавшиеся. Все происшедшее заняло не больше мгновения, но от внимания Анкера не ускользнуло.
Не ускользнуло от него и кое-что еще. Угли, безучастно светившиеся в глазах Мордлюка, вдруг ожили, словно раздутые кем-то. Тусклые красные огоньки заметались теперь в его зрачках.
Но жутковатое это явление никак не сказалось на способности Мордлюка владеть своим голосом. Звучал он чуть громче шепота, но каждое слово слышалось внятно. В устах великана, да еще и с таким носищем, подобный голос казался оружием грозным вдвойне.
– Это не гром, – сказал он. – Гром бессмыслен. А тут – сама квинтэссенция смысла. И это взрыв ради взрыва.
Воспользовавшись тем, что Мордлюк ударился в разглагольствования, Анкер обошел его, не привлекая к себе внимания, кругом и оказался прямо за Титусом, на месте, с которого ему было видно и Гепару, и Юнону сразу.
Сам воздух казался теперь колючим, как еж, – две женщины вглядывались одна в другую. Начальное преимущество было, хоть она того и не знала, на стороне Юноны, поскольку ярость Гепары делилась между Юноной и Титусом почти поровну.
Сегодняшнее издевательство было задумано ради унижения Титуса. Гепара пошла на все, лишь бы оно увенчалось успехом, но вот представление завершилось, и Гепара, все тело которой дрожало, как натянутая тетива, стояла среди его обломков.
– Уберите их! – завизжала она, когда взгляд ее уперся в торчащие над толпой истрепавшиеся маски в клочьях волос; та, что изображала Графиню, запыленная, нелепая, уже треснула посередке – опилки, нелепые краски.
– Разбейте! – взвизгнула, приподнявшись на цыпочки, Гепара, краешком глаза заметившая, как огромное, колышущееся, лишь наполовину схожее с человеческим тулово переломилось надвое и поворотилось в падении, показав длинные, грязные космы, и маска, смертельно бледная в приливе зари, грохнулась оземь. Попадали и остальные – те, что совсем недавно были символами презрения и издевки, – пыльные останки, с физиономий которых стекал, пятная опилки, грим.
Этот визг словно стал сигналом к началу всеобщей какофонии: многие дамы забились в истерике, хлеща по щекам кто мужей своих, кто любовников.
Мордлюк, который, услышав визг, прервал свою речь, покосился на толпу, а после надолго вперился взглядом в того, кто так и болтался в его простертой руке. Ему потребовалось немалое время, чтобы вспомнить, что это такое.
