Одиночество волка полностью

Безусым приехал сюда с комсомольским билетом. Из Марийской автономной республики приехал тогда совсем молодой лесник. В Москве предложили переменить место жительства. Подайся, мол, по путевке на югорскую землю. Что тогда знал о ней, согласившись поехать, раз это надо? Знал лишь в совершенстве марийский язык. Оказалось, достаточно. Сходный этот язык с манси. На родном языке помогать следует культурно выращивать не лес один, а и культуру малого, вымирающего народа. Умели говорить раньше с людьми. Говорил с ним первый заместитель Калинина — Петр Германович Смидович. В суровых это будет условиях, — стращал, — не Волга-матушка. Западно-сибирская тайга! Кто знает о том крае? Исстари сложился у трудолюбивых и выносливых народов — хантов, мансийцев, манси, ненцев, селькупов, коми — самобытный уклад жизни, богата материальная и духовная культура. Оленеводство, пушной и рыбный промыслы. Надо людям помочь избавиться от темноты, шаманов…

Ему отвели участок. Лес, по которому только что пробежал, поднят и его руками. Пятьдесят лет тому назад сажал первые кедры, теперь первый орех дали. Только что пробежал там, где стояла когда-то культбаза. Сам и строгал, и поднимал бревна. Друг был первый Вакула. Прибежал однажды к нему — на воротах вывеска: «Культбаза».

— Зачем ты написал культбаза? — закричал Вакуле.

— А что? — пожал недоуменно плечами добродушный украинец, тоже добровольцем прикативший, так как надо!

— Культ по-хантийски черт, — пояснил. — Кто к черту рожать придет?

Первой родила на культбазе ему сына жена Марьюшка. Сын помер потом. Жили с ней порознь: избрали ее председателем культбазы. Марьюшка водила гостей из далеких урманов. Следила, чтобы ловко пришельцу стелили постельку, чайку покрепче бы заварили… Показывала все. Электростанция как чудо. Хлесталась при бабах веником. «Дух выгоняет!» — шептали те в ужасе.

Агрономический, зооветеринарный пункты организовала Марьюшка. Бегала, старалась.

Ревновал ее, хотел, чтобы бросила все, жила с ним.

Понял свою Марьюшку, когда в урмане стреляли в нее. Привезли мертвенно-синюю, без кровинки, и он, суровый, дичающий в безлюдье мужик, опустился перед ней на колени, и держал ее голову, поседевшую на этих ветрах, и дочку, Машеньку, держал другой, дрожащей рукой. «Мамка наша умирает, доченька! Плачь, маленькая! Плачь!»

Лишь через десять лет после смерти сыночка дочь на свет появилась.

…Родион вышел, наконец, туда, куда ему требовалось. Силы его оставляли. От буровой, в заснеженной полутьме, увидели его, и вскоре к нему подъехал вездеход. Его никто поначалу не узнал. Узнал потом пришедший Лохов.

Остались одни в его теплом ухоженном балке.

— Рассказывай, — потребовал Лохов, — по тебе вижу, что-то случилось…

— Дочь у меня пропала, — сказал Родион, — и, думаю, неспроста…

Через некоторое время в балке у Лохова Родион под диктовку написал следующее: