Мой домик давно снесли, а на месте его так ничего и не выстроили. Зато домишко напротив жив-здоров и даже покрашен в зеленый и белый цвет (что в теперешнем мраке не различить).
Когда – вслед за Даренкой и Коляном – вваливаюсь в подъезд, кажется, что здесь сквозят тени Серого, Чукигека, Щербатого, Верки. Один за другим они уходили в небытие, а я остался… Зачем? Для чего?
Баба Настя встречает меня парадной фальшивой улыбкой.
Испытываю запоздалое сожаление. Зря все-таки я подчинился шальной Даренке. Ситуация досадная. Колян относится ко мне откровенно враждебно, баба Настя, наоборот, слишком уж натужно любезна, что еще неприятнее.
Впрочем, всегда можно переиграть. Найду комнатенку и съеду, никакая Даренка не посмеет помешать. Я заслужил одиночество. Это было бы просто невероятным, незаслуженным счастьем: отомстить за Анну и умереть. Но и отомстить некому…
Мила с тяжелой грустью смотрит на Старожила круглыми, как у птицы, глазами, мутноватыми, похожими на стоячие болотца, точно чувствует, о чем пойдет речь. И он секунду-другую колеблется, не решается начать разговор. Кожей ощущает: на нее вот-вот накатит приступ безумия.
И все же, пересилив себя (он привык действовать, а не рефлексировать), показывает жене фото Штыря. Спрашивает почти кротко:
– Он бывал у нас в коттедже, верно?
Но Мила не ведется на эту фальшивую кротость.
– Ты говоришь как актер в старом советском фильме. Или как прокурор. – Она усмехается. – Скрытый обличительный пафос. Под пеплом твоих слов тлеет огонь ярости.
Мила стоит напротив него в своей золотистой спальне, обставленной в жеманном стиле рококо, с овальными зеркалами в узорных рамах и пышной кроватью. Спальню, как, впрочем, и все в громадном коттедже обустраивал Старожил, Миле безразлична окружающая ее обстановка. Она готова целыми днями не есть, спать на полу, таращиться в одну точку или до одури, с тупым усердием скитаться по всевозможным сайтам интернета. Когда-то с таким же самозабвением она читала книги.
Давно не мытые волосы Милы свисают спутанными грязными прядями, на костлявом теле мешком болтается пеньюар.
«Ее нельзя волновать, – мысленно твердит себе Старожил, – только спокойно и деликатно».
– Это же Штырь. Помнишь? – он тебя забавляет.
Он позволяет себе слегка улыбнуться.
– Штырь? – Мила не отрывает от мужа мрачных немигающих глаз. И он непроизвольно потупляется. – Да, конечно, Штырь… Это мой личный шут. С ним весело. Он груб и глуп, но развлекает меня. Как может. Не надо считать меня ненормальной, муженек. Я безумна только при норд-норд-весте; когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли.
– Штыря убили.
– Вот как? – она безмятежно вздымает брови.
– Штыря убили, когда он пытался прикончить Даренку Усольцеву, мою дочь.
Старожил произносит слова негромко, с расстановкой. Это спокойствие, которое, как он заметил, вызывает в людях ощущение несокрушимой силы, он вырабатывал в себе годами.
Мила молчит. Смотрит. Старожил переводит дух.
– Ты ведь знала, что у меня есть дочь, верно? – мягко спрашивает он, и это скорее утверждение, чем вопрос.
– Знала, – выдыхает она. Ее глаза задергиваются мутной пленкой, взгляд становится почти бессмысленным.
– А от кого это стало тебе известно?
– От Штыря, – она смотрит испуганно и беспомощно, точно маленькая девочка, вызвавшая недовольство большого взрослого человека.
Кажется, она сейчас заплачет.
«Врешь, сука! Горбатого лепишь, падла!» – хочется заорать Старожилу. Но тут же он охлаждает себя: только спокойно и деликатно.
– А Штырь откуда узнал?
Мила недоуменно пожимает худыми острыми плечами и не отвечает.
– Ну, как же так, дорогая? – рот Старожила изгибается в пластмассовой улыбке. – Я ему ничего подобного не сообщал. Вера Усольцева тоже. Откуда же у него эти сведения? Как, по-твоему?
Исхудалое лицо Милы остается неподвижным, только в глазах смятение, страх.
– А как ты узнала о Лолите Поярковой? – тихо интересуется Старожил, с трудом проталкивая слова сквозь горло, разбухшее от горечи и гнева.
В лице Милы появляется что-то болезненно-хитрое и по-детски наивное. По-птичьи склонив голову, она снова вздымает плечики.
– О какой Поярковой?
– Тогда напомню, – любезно улыбается Старожил. Бешенство клокочет в его горле, мешает выговаривать слова. – Ты (из-за своего недомогания) не покидаешь коттедж. Постоянно одна, разве что забредет какой-нибудь клоун вроде Штыря. И вот – от скуки, от безделья – стала меня ревновать… Так?
– Ага, – подтверждает Мила, полуоткрыв, как ребенок, рот.
– Стала размышлять, какие женщины были и есть в моей жизни. Думала, распаляла себя – и наняла частного сыщика, и он разузнал об Усольцевой, о Поярковой… Верно?
– Почти… Но не совсем, – она лукаво, потаенно усмехается.
– Ну, не будем вдаваться в детали… А затем ты заказала этих женщин. И их убили… Я угадал, дорогая?
– Не понимаю, о чем ты? – удивляется Мила.
Удивляется вполне естественно, и только судорожно подергивающиеся губы выдают страшное напряжение, сотрясающее ее тело.
– Ладно, – устало говорит Старожил. – Замнем. Глупый разговор.
