– Все пройдет, все забудется. Помнишь, как ты с трехколесного велика в яму навернулся? Тебе тогда три годика было. Три годика и, кажется, четыре месяца… Помнишь? На улице трубы меняли. Вырыли яму, да не полностью ограждением обнесли. Ты подъехал и давай разглядывать. Ну и кувыркнулся прямо туда! А глубоко было. Мы с матерью так перепугались! А у тебя после этого нос чуточку набок свернуло. Совсем чуток, почти незаметно.
Николай разевает рот в счастливой ухмылке, обнажив желтые неровные прокуренные зубы. Расширенные сияющие глаза глядят на меня невидяще, в упор. Мне становится страшно.
– Арсений, – уже тише говорит он. – Прибавил ты мне хлопот. Вон, из-за тебя совсем седой стал. Ну ничего, выкарабкаемся. Как ты из той ямы вылез, так и сейчас… Мы с тобой особые, верно? Нам любая беда нипочем…
Он бормочет что-то свое, отцовское, косноязычное и ласковое, а я вижу Илюшку – хохочущего, бегущего ко мне, раскинув ручонки, и едва не кричу от пронзившей сердце боли.
Глаза Николая гаснут, трезвеют: он узнает меня. Взгляд его наливается тяжелой ненавистью, губы дергаются в злобно-презрительной усмешке. Рука привычно тянется к стакану. Он высасывает водку до капельки, вытаскивает пачку сигарет, чиркает спичкой, закуривает. Спрашивает:
– Ну, чего тебе еще?
Продолжение разговора бессмысленно.
Ухожу.
Он остается сидеть за столом, словно прикованный незримыми цепями.
Когда – едва ли не ощупью – выбираюсь из этой гниющей, обреченной на снос норы в морозный угасающий мир, кажется, что за спиной – странное зазеркалье, где все в прошлом и нет будущего.
А разве у меня самого есть будущее?
Усаживаюсь в «копейку». Голова раскалывается, трещит. Слава Богу, на холоде хмель из меня выветривается, но ехать все равно нельзя. Надо где-то пристраивать машинешку.
На мое счастье совсем неподалеку обнаруживается платная автостоянка. Сую сотенную сторожу – худосочному, гриппозно хлюпающему хлопчику – и оставляю «копеечку» куковать в новом для нее обществе. И мне почему-то кажется, что она стесняется, робеет в компании важничающих иномарок.
Прощаясь, нежно и виновато поглаживаю ее капот. «Ты уж, пожалуйста, потерпи, ладно?..»
Издает электронный вопль моя мобила.
– Насколько помнится, ты интересовался бизнесменом Карповичем, он же Старожил, – Пыльный Опер как бы нехотя, без выражения выговаривает слова.
– Было такое, не отпираюсь. Что-то случилось?
– Его жена Людмила покончила с собой. Отравилась. Оказывается, она была с прибабахом. Помешанная. Не знал?
– Слыхал краем уха.
– Да, не позавидуешь мужику. Но с чего бы это вдруг она решила счеты с жизнью свести? Ты не в курсе?
– Нет.
– Жаль. Ну, бывай…
На следующий день, едва рассвело, отправляюсь за своей машинешкой.
Сметаю с «копейки» выпавший за ночь снег, засовываюсь в ее холодное, непрогретое нутро – и меня пронизывает тягостное ощущение тревоги. Точно упустил нечто важное, может быть, решающее. Такое у меня бывает.
И все-таки, есть в этом деле любопытная деталька.
О том, что Анну убил Француз, мне сообщили по мобильнику, отнятому у мальчишечки второклассника. А Николаю звонили по трубке, украденной у некой студентки.
Похоже на систему. Эти два телефончика не дают мне покоя.
Нет, недаром кричали бессонные мыслишки в моем черепке: «Надо что-то делать, Королек!..»
Пора действовать, птичка божья!
– Даренка, – кричит из прихожей баба Настя, – тебя к телефону. Какой-то мужчина.
Потягиваясь, Даренка выходит из гостиной, берет трубку, жестом веля бабе Насте удалиться. Та, недовольно бурча, грузно отправляется на кухню.
– Ал-ле, – небрежно протягивает Даренка.
– Здравствуй, Даренка. Выслушай меня внимательно. Это говорит твой отец.
Голос жесткий, размеренный.
У Даренки подкашиваются ноги. Ее так и подмывает спросить: «А вы не прикалываетесь?», но боится спугнуть этот голос: а вдруг навсегда исчезнет?
– Ты слышишь меня? – спокойно и властно интересуются в трубке.
– Да, – отвечает она одними губами.
– Никого, кроме тебя, у меня нет. Со мной может случиться всякое, но – пока жив – я никому не дам тебя в обиду. Не ищи меня. Если появится такая возможность, сам приду… Слышишь?
– Слышу, – тихо откликается Даренка…
– Вот что мне на днях подумалось, – говорит Гудок. – В нашем доме из ребят жили только мы с тобой. Я на первом этаже, ты – на втором. А в доме напротив проживали Верка, Серый, Щербатый и Чукигеки. Итого – семеро. Теперь считай. Верки, Щербатого, Серого и младшего Чукигека нет на свете. Осталось трое. Из семи! И учти, сгинули все за последние десять лет. Один за другим. Как корова языком слизнула. Я даже чуть было стишок не сочинил. Только первую строчку придумал: «Прошлась смертяшкина коса по нашему двору». Дальше как-то не выходит… Кстати, ты в этом домике поселился… ну, в котором Верка, Щербатый и прочие обитали. Нехороший домишко. Как будто прокляли его. Заметь, все четверо погибших – оттуда. Может, Королек, тебе в другое место перебраться?
Разговариваем в кабинете Гудка, который (имею в виду кабинет) ничуть не изменился, точно он экспонат музея.
