На пересечении с Пятой авеню я остановился, чтобы прислушаться и осмотреть дорогу. Все чисто. Изо рта у меня валил густой белый пар. Я направился на север по Пятой авеню — каждый шаг приближал меня к дому. Сердце стучало в ушах.
Какая же холодина стояла на улице! По правую сторону, в Парке что-то горело. Я много чего хотел сказать Пейдж. Мы могли больше времени провести вместе; можно было уговорить её бежать со мной ночью — она бы согласилась, ведь она сама льнула ко мне, сама почему-то хотела избавиться от людей, с которыми оказалась заперта в Челси Пирс: причину я осознал только после той кошмарной драки, в которую никто не пожелал вмешаться.
Нью-Йорк всегда был странным городом — и сейчас ничего не изменилось.
На Рокфеллер-Плаза, стоя под навесом, я наблюдал, как сыплет белый снег: легкие, пушистые снежинки медленно ложились на землю. Ветра не было. Я разогрелся от быстрого бега. Прислонившись к каменной стене, я вспомнил, как хорошо мне здесь было. Наступал новый день. Я отдыхал, восстанавливал силы. Кроме меня, — ни одной живой души, никаких следов Охотников.
Да, именно здесь три недели назад во время экскурсии по Манхэттену я спрятался вместе с Анной от дождя. Утро тогда выдалось противное: холодное, ветреное, с неба непрестанно лило. Остальные ребята из нашей группы побежали в подземный торговый центр рядом с катком, а мы с Анной заскочили под этот навес: чтобы не мокнуть под ледяными струями, нам пришлось прижаться друг другу.
От неё пахло клубникой, она посмотрела мне в глаза, и мы поцеловались.
Я подумал о людях, собравшихся в Челси Пирс. Девушка Пейдж, её мачеха Одри и проповедник Даниэль. Все остальные. Боб с неизменной камерой. Интересно, что получится из его кинохроник? Только вот вчерашняя ночь — единственная не зафиксирована на камеру, белое пятно в подробной истории Нью-Йорка после катастрофы. Хотя, должен быть тот, кто, наверное, видел все её события, видел прошлое, наблюдает за настоящим и за мной прямо сейчас. Неужели Он знал, что будет, и не помешал? Пришло время проверить. Всего пара минут. Главное, побороть страх. Найти виновного. Узнать хоть что-то. Я взглянул на часы: успею.
Дороги на Манхэттене оказались почти сухими: падал небольшой снежок, слякоти не было, а в нескольких метрах над улицами повис туман, похожий на неяркое свечение ночных рекламных щитов. Пожарные машины стояли на прежнем месте, припорошенные белой крупой. В огромной воронке, поглотившей ледовый каток, не было ни единого отпечатка ноги.
На давно знакомых, вдоль и поперек изученных улицах мне стало спокойнее. Белел нетронутый снежный покров, со времени моего ухода не появилось ни одного свежего трупа, не упало ни капли крови. Ничего не горело, и в небо не подымались клубы едкого дыма от плавящегося пластика и резины. Если неизвестный режиссер собрался разыграть на этой сцене второй акт, то время ещё не пришло. Можно наслаждаться антрактом.
До водохранилища нам с девчонками рукой подать. Но это с тем расчетом, что в зоопарке все в порядке, что мы только сложим вещи и сразу уйдём. Главное, чтобы на них никто не напал в моё отсутствие: ведь объявились же бандиты в Челси Пирс.
Я лавировал между застывшими машинами, стараясь не приближаться к чернеющим пустотой витринам, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться. Все было тихо. Если так пойдет и дальше, то я очень быстро доберусь до арсенала, никуда не сворачивая с Пятой авеню. Руки дрожали — из-за холода, из-за нервов, из-за предчувствия того, что я собирался сделать, — и я сунул их в карманы.
Раньше, по пути на север, я ни на секунду не терял бдительности: был готов в любой момент среагировать, замечал каждую мелочь, взвешивая, что мне может пригодиться, а теперь напряжение отпустило. Я свернул под навес продуктового магазинчика и заглянул внутрь, но нужды заходить и набирать еду не было. Нечего брать лишний груз и выбиваться из сил ради еды — и без того много дел. Сейчас, с привычным рюкзаком за спиной, я легко шагаю по улицам, к которым успел привыкнуть, и положение не кажется мне таким уж безвыходным, ведь завтра меня не будет в этом городе, ведь я иду к свободе.
— Мой последний день в этом городе.
Я произнес эти слова громко, хотя совершенно не надеялся, что меня кто-то услышит. Они были адресованы единственному человеку, на которого я мог положиться: самому себе.
— Мой последний день! — закричал я, и эхо разнесло слова по улицам: — день… день… день!
Через мгновение все поглотил страшный грохот: сначала мне показалось, что рухнуло здание, но уж слишком монотонным, повторяющимся был шум; довольно быстро он сошел на нет. Что это было? Двигатель? Самолет? И я побежал — в сторону, противоположную шуму. Мне ничто не должно помешать.
