— Заводите двигатель, — скомандовал он, забираясь на заднее сиденье. — Мы возвращаемся. Поехали.
Водитель удивился:
— Обратно в Варшаву, герр полковник? — Время приближалось к полуночи, а путь был неблизкий.
И тут его глаза чуть не выкатились из орбит.
Блюм сунул пистолет прямо ему в лицо.
— Если хочешь жить, просто веди машину. Как только мы выедем за ворота, я тебя отпущу. Брякнешь хоть одно слово или подашь малейший сигнал тревоги — это будет твоим последним поступком. Ты меня понял?
Водитель, ефрейтор в серой абверовской форме, был года на два старше Блюма. Он лишь кивнул, одной рукой вцепился в руль, а другой повернул ключ зажигания. Мотор «Даймлера» ожил.
— Обе руки держи на руле, так, чтобы я видел. И, как ты понял, немецкий у меня отличный. Так что без игр. Не забывай: мой пистолет у тебя на затылке.
— Да, господин полковник, — испуганно кивнул водитель.
— Поехали.
Он развернул машину и медленно двинулся в сторону главных ворот. Никто не обратил на них внимания, и никто за ними не погнался. Блюм видел часовых с пулеметами на вышках, но, поглощенные происходящим на путях, они не следили за роскошной офицерской машиной. Шла разгрузка состава. Ярко горели прожектора, играла музыка. Какой-то торжественный славянский танец. Охранники выкрикивали команды. Блюм видел многотысячную толпу, черной волной бурлящую на железнодорожной платформе.
Скорее всего, никто из них не увидит завтрашнего рассвета.
— Останавливайся у ворот, как обычно, — велел Блюм. Его сердце начинало учащенно биться. У ворот стояли двое или трое охранников. — Еще раз повторяю, одно слово — и это будет твой последний вздох.
— Да, я понял, — водитель кивнул.
— Хорошо.
Замедлив ход, они подкатили к главным воротам, к тем самым, через которые Блюм прибыл сюда три дня назад. Часы на башне показывали восемь минут первого. Самолет должен приземлиться примерно через полтора часа. Если он, конечно, приземлится.
Из сторожки вышел охранник и направился к «Даймлеру». Водитель опустил стекло. Блюм взвел курок, так, чтобы водитель это услышал.
— Помни, я слышу каждое слово.
— Так поздно уезжаете? — спросил охранник, осматривая машину.
— Возвращаемся в Варшаву, — ответил шофер. — Срочное дело.
— Герр полковник, — поздоровался охранник, заглядывая внутрь.
Блюм махнул ему в ответ из темноты салона. Рука с пистолетом была спрятана под лежавшей рядом офицерской шинелью.
Сердце Блюма буквально рвалось из груди.
— Будьте осторожны, сегодня туман, — сказал охранник, давая знак коллегам, сидевшим в сторожке. — Ночью в долине ни зги не видно.
— Буду внимателен. Спасибо, — ответил водитель. Ворота медленно поднялись, охранник отступил назад.
Блюм выдохнул с облегчением.
«Даймлер» тронулся. Пока они выезжали, Блюм, повернувшись назад, наблюдал за охранником. Тот занял свой пост, ворота опустились. Блюм смог наконец нормально дышать.
Он провел трое суток в самом жутком месте на земле.
Как только они с Фроммом приблизились к тюремному бараку, Акерманн почувствовал неладное.
Вокруг суетились охранники, они бегали и озверело свистели в свистки. При виде Акерманна стоявший у входа в барак лейтенант Кесслер с посеревшим лицом отдал ему честь.
— Что произошло? — спросил лагеркоммандант.
Кесслер молча показал на распахнутую дверь барака.
Акерманн вошел. Осмотревшись, он стиснул челюсти.
Франке был мертв.
И Шарф… Он сидел, прислонившись к стене, и выглядел чрезвычайно удивленным. На груди у него алели две раны, а по стене тянулся кровавый след.
Перед ним стояла Грета. На ней был плащ, накинутый поверх цветастого платья, в руке она держала пистолет.
— Что здесь случилось? — медленно произнес он, холодея от ужаса.
Хотя все было понятно без слов.
— Они бежали, Курт. Вот что случилось, — улыбнулась Грета, но тон ее был совершенно серьезен. — Твой драгоценный крот. Его сестра. Да, и мой маленький шахматист. Все ушли. Профессор… — Мендль сидел с откинутой головой, веки его время от времени вздрагивали, на боку растеклось огромное кровавое пятно, он что-то шептал. — Он остался со мной.
— Что он, черт возьми, бормочет? — воскликнул Акерманн, сам не понимая, почему это его вообще интересует.
— Он говорит по-немецки, Курт. Разве ты не слышишь? Что-то вроде:
—
— Может, он не меньше твоего удивлен происходящим, Курт.
— Грета, опусти пистолет. Пожалуйста.
Фромм шагнул было, чтобы забрать у нее пистолет, но Акерманн жестом остановил его.
— Я и тебя убью, Курт. Но какое это теперь имеет значение? — Она произнесла эти слова с явным удовольствием. — Твоя карьера все равно кончена. Все, ради чего ты так упорно трудился. Все твои сводки. Мне даже не придется нажимать на курок. Ты уже покойник. Так же умер для них, как и для меня. Мертв для всех.
Акерманн в шоке уставился на жену, потом обвел взглядом все помещение.
— Грета, что же ты натворила?